Тристанна стояла перед огромным зеркалом в спальне на вилле и рассматривала свое отражение. Ее волосы были подняты и заколоты, а сзади спадали на плечи русыми волнами. Платье цвета слоновой кости облегало грудь, а простой подол струился вокруг ног. Ее макияж был безупречен, подчеркивая глаза и губы, и гладкая кожа словно светилась изнутри. Вивьен дала ей свой жемчуг и теперь сидела в кресле за спиной Тристанны, восторженно прижав руки к груди. Рядом с ней на столе стоял букет ароматных белых цветов.

Из Тристанны получилась идеальная невеста, и все-таки она не могла отделаться от дурного предчувствия, не отпускавшего ее с момента, когда Никос оставил ее вчера вечером. С тех пор как она призналась ему в любви, он смотрел на нее так, словно видел впервые. Вспомнив об этом, она снова содрогнулась.

— Ты прекрасна! — воскликнула Вивьен, не замечая ни встревоженного лица, ни бледности дочери.

— Правда?

Тристанна едва услышала свой голос. Она была словно во сне. Неужели сегодня ее свадьба? Как она может выйти за мужчину, которому не до конца верила, который может никогда не полюбить ее? Как они дошли до этого? Разумеется, в этот день она как никогда должна быть уверена в человеке, которому скоро поклянется в вечной любви. Но этот холодный, странный блеск в глазах Никоса прошлым вечером… Она чувствовала только смутный страх, от которого у нее кружилась голова, и не могла оторвать взгляда от своего отражения, как будто оно могло ответить на ее вопросы, стоило лишь вглядеться внимательнее.

Разумом она точно знала, что нужно делать. Она провела всю ночь, разрабатывая стратегии и планы бегства. Она не могла выйти за мужчину, так отреагировавшего на ее признание, которому она не доверяла, которого, по его собственным словам, она едва знала. О чем она только думала? Она сама была дочерью неравного брака, всю жизнь наблюдала, как ее мать выпрашивает у отца крохи внимания, и поклялась, что никогда не окажется в таком положении. Как она могла добровольно обречь себя на такую судьбу?

Однако не логика заставила ее надеть это платье, позволила горничным уложить ей волосы и сделать макияж. Разум не имел никакого отношения к тому, что Тристанна видела сейчас в зеркале, поэтому она не знала, что ей делать и даже чего ей хотелось.

Хотя… Это ведь была неправда. Тристанна почувствовала, как в голове что-то щелкнуло, когда забрезжило осознание и туман, в котором плавали мысли, наконец рассеялся. Женщина, которую шокировала реакция Никоса на ее признание, что-нибудь сделала бы с этим: ушла, отложила свадьбу, потребовала у Никоса объяснений. Женщина, не боящаяся надавить… надавила бы. Но Тристанна боялась, что если она надавит, Никос исчезнет. Разве не этого она боялась больше всего с тех пор, как он сделал ей предложение? И она продолжила совершать древние предсвадебные обряды.

— Ты должна это увидеть, Тристанна, — сказала Вивьен своим слабым, задыхающимся голосом, возвращая дочь в реальность. — Только посмотри на этот вид!

Тристанна моргнула, словно выныривая из наркотического сна. Она обернулась к матери, стоявшей у окна, выходившего в сад, где должна была состояться церемония. Тристанна подошла к ней, чувствуя, как подол скользит по ногам, а волнистые пряди — по плечам. Ее кожа стала чувствительной, как будто Никос стоял прямо перед ней, улыбаясь и блестя золотыми глазами. Ее тело знало, чего хочет, всегда хотело, а она сама боялась, и так будет всегда, что бы ни случилось.

Она посмотрела на залитый солнцем сад. Гости уже рассаживались на стулья лицом к морю. Корзины с белыми цветами были расставлены тут и там, высоко в небе пели птицы. Чудесная картина, словно страница, вырванная из глянцевого свадебного журнала, и ее портило только отсутствие жениха.

— Я уверена, он придет, — сказал Тристанна, когда прошло назначенное время.

Шепот гостей окреп, они судачили все громче. Тристанна, стоявшая у окна, слышала их даже слишком хорошо.

Но он не пришел. Прошло пятнадцать минут, полчаса, сорок пять минут, час, но Никос так и не появился.

— Он не может так поступить, — механическим голосом сказала Тристанна.

Она говорила это уже не в первый раз, и до, и после того, как было сделано надлежащее заявление. Лицо ее матери выражало тревогу и ужас, брат все сильнее злился. Тристанна закрылась в своей скорлупе. Желудок скручивало, перед глазами плыло, слезы просились наружу, но она не могла заплакать, потому что не знала, сможет ли когда-нибудь остановиться. Она не могла показать всем, насколько раздавлена.

— Не может, значит? — выплюнул Питер на этот раз, резко поворачиваясь к ней. — Он наверняка жил ожиданием этого момента последние десять лет!

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь! — Тристанна автоматически встала на защиту Никоса, хотя в ее голосе звенело отчаяние.

Это не могло быть правдой. Как он мог так поступить с ней?

«Пожалуйста!» — закричала она про себя, но вспомнила горечь в его словах, его пустой взгляд.

— Тебе обязательно был нужен именно он, да? — бросил Питер.

Он раскраснелся, его лицо блестело, холодные глаза пожирали ее. Обычно она, завидев эти предупредительные знаки, старалась убраться подальше от него, но теперь не могла встать со стула, на который упала, когда прошел час с назначенного времени. Она только смотрела на него, стараясь не сломаться окончательно перед Питером. Она никогда не показывала ему свою слабость, даже когда он распускал руки.

— Не понимаю, о чем ты, — восхитительно спокойно сказала она; наверно, подумала она, со стороны она и выглядела спокойно, хотя ей казалось, что все в ней умерло.

— Тебе обязательно надо было выбрать единственного человека на всем белом свете, который может еще ухудшить наше положение! Над нами будет смеяться вся Европа! — прошипел Питер. — Я знал, что это случится! Я говорил тебе, что это случится, ты, эгоистичная, безответственная…

— Кто бы говорил, — услышала Тристанна собственный голос, смелый, твердый, совсем не похожий на ее обычный голое, как будто Питер не был ей безразличен, а может, наоборот, ей все стало безразлично. — Не я промотала семейное состояние.

Ее мать испуганно ахнула, но Тристанна не могла думать ни о матери, ни о себе, она могла только сидеть, сцепив руки на коленях, в ставшем вдруг ужасно неудобным платье, пытаясь осознать, что вообще произошло. Этого не могло быть, но это происходило прямо сейчас, с ней.

«Он не мог так поступить!» — взвыл внутренний голос, только не после того, что было между ними, что она сказала ему. Она вспомнила, как он обнимал ее под аркой во Флоренции, какой страстью были наполнены их ночи. Неужели ничего этого не было на самом деле?

Питер рассмеялся неприятным смехом:

— Надеюсь, тебе нравилась твоя второклассная интрижка, пока она еще существовала, Тристанна. Надеюсь, она стоила унижения, которое нам пришлось испытать перед всем миром. Отец, должно быть, перевернулся в гробу.

— С ним что-то случилось, — сказала Тристанна, но сама в это не поверила.

Два часа тридцать шесть минут. Никос так и не пришел и не придет. И все-таки она надеялась, что он попал в аварию, к примеру, что он лежит сейчас с переломанными костями на больничной койке, и всем должно быть стыдно за их пересуды…

В проеме двери показался один из слуг, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Она знала, зачем он пришел, еще до того, как он заговорил.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он, не глядя на нее, — но мистер Катракис сегодня утром улетел в Афины и возвращаться не собирается.

Тристанна наконец встала, в противном случае она просто сползла бы на пол. Она отошла от стула, в отчаянии оглядывая белую комнату, словно ища какого-то облегчения своему страданию. И возвращаться не собирается.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Питер, надвигаясь на нее с искаженным гневом лицом, излучая черную злобу. — Он вспомнил, что он Катракис, а ты Барбери. Разумеется, он не стал бы жениться на тебе! Разумеется, он предпочел унизить тебя! Мне следовало догадаться об этом намного раньше.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Тристанна немеющими губами.

Ей хотелось закричать, убежать, спрятаться — но куда? Обратно в Ванкувер? Она была уверена, что уже не сможет жить своей прежней жизнью. Как она могла так долго притворяться, что ничего не чувствует, что не любит, хотя любила его даже сейчас, в этот ужасный момент? Это убивало ее, она задыхалась, и ей казалось, что ее любовь не ослабеет, даже если она переживет этот кошмар. Она знала это так же точно, так же интуитивно, как и то, что Никос Катракис должен был уничтожить ее. Она просто знала.

— Ты правда думаешь, что он хотел тебя, Тристанна? — прошипел Питер. — Ты поверила, что смогла околдовать его? Единственное, что привлекало его к тебе, — твое имя!

— Что? — Она чувствовала себя такой глупой, как о ней всегда думал Питер. — При чем здесь мое имя?

— При том, что он ненавидит всех нас! — бросил Питер. — Десять лет назад он поклялся, что отомстит нам, и поздравляю, Тристанна: ты преподнесла ему месть на блюдечке!

— Питер, пожалуйста, — пробормотала Вивьен, — сейчас неподходящее время…

Но Тристанна не сводила с брата глаз, холодея.

— Что ты сделал? — спросила она. Ее кулаки сжались, как будто она хотела защитить Никоса от Питера, — но это было не то, что она чувствовала. Ей нужно было понять, что происходит, вот и все. Должна быть причина, почему он не пришел, должна! — Что ты сделал ему?

— Катракис — всего лишь мусор, — огрызнулся Питер. — Десять лет назад у него были непомерные амбиции, с которыми он не смог справиться. Он потерял свои деньги. — Он пожал плечами. — Я удивлен, что ему удалось выбиться в люди. Я ожидал, что он скатится обратно в клоаку, из которой вылез.

— Я спрошу по-другому, — холодно сказала Тристанна, вновь переживая слова Никоса и все, что произошло с ними, — что, по его мнению, ты сделал?

— Думаю, он за многое винит меня, — небрежно ответил Питер. — У него была неуравновешенная сестра, которая вообразила, что влюбилась, а потом заявила, что беременна. — Он скорчил гримаску. — Он считает, что она наглоталась снотворного из-за меня, в то время как его собственная мать была конченой наркоманкой. Я думаю, против крови не попрешь, — он скривился, — ты живой тому пример.

Вивьен коротко вздохнула, и у Тристанны внутри вспыхнуло пламя. Она ожидала, что ее, как обычно, опалит стыд, гнев, оттого что кто-то, кто должен был любить ее, считает ее такой отвратительной и бесполезной. Но на этот раз все было не так. Она могла думать только о том, как ее брат разговаривал с ней, как он вел себя сразу после того, как ее бросили у алтаря. И самое страшное было то, что это была его обычная манера. Годами он унижал ее, и она не могла позволить себе огрызнуться — из-за матери. Пусть лучше он срывается на нее, чем на Вивьен. Однако теперь, когда Густав умер, она не сомневалась, что скоро он перейдет и к ее матери. Этого она допустить не могла. Она не для того прошла через все это, чтобы увидеть, как Питер уничтожит ее мать, как он всегда мечтал и часто пытался. Она не знала, как вытерпеть эту ужасную боль, пожирающую ее изнутри, не то что жить с ней. Она не знала, что от нее осталось теперь, когда Никос оставил ее, и как ей собирать себя заново из осколков. Она не знала, кем станет, даже если у нее получится.

Однако она еще держалась на ногах, и этого, возможно, было достаточно. Она будет до смерти защищать мать, ради нее она вообще оказалась здесь.

— Ты чудовище, — сказала она спокойно и отчетливо. — В тебе нет ни капли человеческого.

Питер шагнул к ней, но она не отступила, даже не вздрогнула. В конце концов, что он может сделать, чего еще не сделал с ней Никос? Пригрозить ей? Избить ее? Какая теперь разница? Все самое плохое уже случилось. Она выставила себя дурой перед всем миром, хуже того — она влюбилась в мужчину, который бросил ее. Она не знала, как пережить это, не знала, как жить дальше. Чем был Питер по сравнению с этим?

— Следи за языком, сестренка, — угрожающе прошипел он.

Слово «сестренка» сработало как детонатор. Она вдруг поняла, что он никогда не питал уважения к родственным узам, связывавшим их, даже в детстве. Даже ее холодный, суровый отец выполнял свой отеческий долг: кормил ее, одевал, оплачивал обучение, пока их взгляды на жизнь окончательно не разошлись. И может быть, Никос был прав, ставя под сомнение ее взгляды. Тогда она считала, что Густав мог бы быть повнимательнее к ней, но теперь она понимала, что у него были и другие важные дела помимо отцовства. У нее был далеко не идеальный отец, но, по крайней мере, он у нее был.

А что для нее за всю жизнь сделал Питер? Тристанна никогда ничего у него не просила до последнего времени, и что он ответил, когда она попросила открыть ей доступ к ее части наследства на пару лет раньше? Он попытался продать ее в угоду собственным интересам. И он продолжал вести себя как свинья даже сейчас, когда, брошенная у алтаря, она еще даже не сняла подвенечного платья. Если бы она могла чувствовать что-то, кроме боли от предательства Никоса, ее затошнило бы.

— Я тебе не сестра, — сказала она, чувствуя себя по-настоящему свободной. — Я не знаю, почему вообще хотела быть твоей родственницей, потому что ты, очевидно, никогда этого не хотел. Больше я не буду такой дурой.

— Да как ты смеешь… — начал он.

Тристанна отвернулась от него, огляделась, и ее взгляд остановился на матери. Красивая, яркая Вивьен, теперь такая слабая, — она была семьей Тристанны, единственным, что стоило защищать любой ценой.

— Мама, — сказала она, с трудом узнавая свой хриплый голос. Она казалась себе незнакомкой, как будто вселилась в чужое тело — тело, к которому Никос больше никогда не прикоснется, которое больше ни разу не выгнется под ним. Она отогнала эти мысли и подавила всхлип. — Я переоденусь, и мы уедем отсюда.

— Куда мы поедем? — по-детски спросила Вивьен.

Ее слабый голос только укрепил решимость Тристанны.

— Прямиком в Зальцбург, — зарычал у нее за спиной Питер, — иначе я раздавлю вас обеих, вы, паразиты! Вы слышите меня?

— Делай что должен, — равнодушно сказала Тристанна.

Она задохнулась, когда он схватил ее за руку и подтащил к себе, как делал много раз.

— Что ты задумала? — спросил он. — Вернуться к своей жалкой жизни в Канаде? От тебя никакой пользы, а она придает тебе вид трудоголика! Ты правда думаешь, что сумеешь прокормить вас обеих?

Тристанна услышала пораженный вскрик Вивьен, сосредоточилась на руке Питера и его холодных глазах и позволила гневу выйти наружу.

— Сомневаюсь, что у меня хотя бы наполовину такое богатое воображение, как у тебя, — бросила она и отдернула руку.

Он был сильнее ее, но не ожидал, что она станет сопротивляться, и от удивления разжал пальцы. Она прошла мимо него в гардеробную.

— Это, конечно, впечатляет, но мы оба знаем, что через месяц ты приползешь ко мне, — яростно пробормотал он, — и не надейся, что я буду так же щедр, как сейчас.

— Поверь мне, — бросила она через плечо; сарказм почти обжигал язык, — я прекрасно знаю границы твоей щедрости.

Он издевательски рассмеялся:

— Что, по-твоему, с тобой будет, Тристанна?

Она в последний раз обернулась, зная, что больше никогда не увидит Питера, и это знание заронило в пучину страха, боли и других неопределенных чувств, в которой она тонула, крошечное зерно надежды.

— Я выживу, — уверенно ответила она. — Но не благодаря тебе.

Ей нужно было только продолжать держаться на ногах.