Мы подошли к дому и сели перед дверью. Впервые я действительно осознавал, что я тут делаю. В течение трех месяцев я фактически смотрел вперед лишь в том смысле, чтобы вернуться назад к "полевой работе". Казалось, бомба замедленного действия, установленная внутри меня, разорвалась, и я внезапно вспомнил нечто трансцендентальное для меня. Я вспомнил, что когда-то в моей жизни я был очень терпелив и очень эффективен.

Прежде, чем дон Хуан успел что-либо сказать, я задал ему вопрос, который твердо засел у меня в уме. В течение трех месяцев меня преследовало воспоминание о соколеальбиносе. Как он узнал об этом, если я сам забыл о нем.

Он засмеялся, но не ответил. Я упрашивал его сказать мне.

- Это было ничто, - сказал он со своей обычной убежденностью. - любой может сказать, что ты странный. Ты онемевший, и это все.

Я почувствовал, что он снова меня сбивает с рельс и загоняет в угол, в который мне совсем не хочется идти.

- Разве можно видеть нашу смерть? - спросил я, пытаясь не уходить от темы.

- Конечно, - сказал он, смеясь. - она здесь, с нами.

- Откуда ты знаешь об этом?

- Я старик, с возрастом узнаешь всякого рода вещи.

Я знаю массу старых людей, но они никогда об этом не знали. Откуда же ты знаешь?

- Что ж, скажем, что я знаю всякого рода вещи, потому что я не имею личной истории и потому что я не чувствую себя более важным, чем кто-либо еще и потому что моя смерть сидит здесь же.

Он вытянул свою левую руку и пошевелил пальцами так, как если бы он действительно что-то трогал.

Я засмеялся. Я знал, куда он заводит меня. Старый черт опять собирается оглушить меня, возможно, моей собственной важностью, но на этот раз меня это не заботило. Воспоминание о том, что когда-то давно я обладал превосходным терпением наполнило меня странной спокойной эйфорией, которая рассеивала большую часть моих чувств нервозности и нетерпимости по отношению к дону Хуану. Вместо этого я ощущал удивление по отношению к его поступкам.

- Кто ты есть на самом деле? - спросил я. Он казался удивленным. Он открыл глаза до огромных размеров и мигнул, как птица, закрывая веки так, как если бы они были пленкой. Веки опустились и поднялись вновь, а его глаза остались в фокусе. Этот маневр испугал меня, и я отшатнулся, а он засмеялся с детской беззаботностью.

- Для тебя я Хуан Матус, я к твоим услугам, - сказал он с преувеличенной вежливостью.

Затем я задал другие вопросы, которые вертелись у меня на языке.

- Что ты со мной сделал в первый день, когда мы встретились? - я имел в виду тот взгляд, которым он меня наградил.

- Я? Ничего, - ответил он невинным тоном.

Я описал ему, что я почувствовал, когда он взглянул на меня, и как это неестественно было для меня онеметь от этого взгляда.

Он смеялся, пока слезы не потекли у него по щекам. Я опять почувствовал волну враждебности по отношению к нему. Я думал, что я был с ним таким серьезным и таким вдумчивым, а он со своими грубыми привычками был таким "индейцем".

Он явно заметил мое настроение и совершенно внезапно перестал смеяться.

После долгого колебания я сказал ему, что его смех раздражал меня, поскольку я серьезно пытался понять то, что со мной случилось.

- Тут нечего понимать, - ответил он спокойно.

Я повторил для него перечень необычных событий, которые имели место с тех пор, как я его встретил, начиная с того колдовского взгляда, которым он на меня взглянул, до воспоминания о соколе-альбиносе и видения на булыжнике тени, о которой он сказал, что это моя смерть.

- Зачем ты все это делаешь со мной? - спросил я его. В моем вопросе не было никакой укоризны. Мне было просто любопытно при чем тут, в частности, я.

- Ты просил меня рассказать тебе то, что я знаю о растениях.

Я заметил нотку сарказма в его голосе. Он говорил так, как будто он подсмеивался надо мной.

- Но то, что до сих пор ты говорил мне, никакого отношения к растениям не имело, - запротестовал я.

Он ответил, что для того, чтобы узнать, нужно время.

У меня было такое чувство, что с ним бесполезно спорить. Я сообразил тогда полный идиотизм легких и абсурдных выводов, который я сделал. Пока я не был дома, я обещал себе, что я никогда не буду терять голову и не буду чувствовать раздражение по отношению к дону Хуану. Однако, в действительной ситуации в ту же минуту, как только он привел меня в замешательство, я испытал новый приступ мелочного раздражения. Я чувствовал, что нет никакого способа для меня взаимодействовать с ним, и это меня сердило.

- Думай о своей смерти сейчас, - сказал дон Хуан внезапно. Она у тебя на расстоянии вытянутой руки. Она может дотронуться до тебя в любой момент. Поэтому, у тебя дома действительно нет времени для ерундовых мыслей и мелочного раздражения. Ни у кого из нас нет времени для этого.

- Ты хочешь знать, что я сделал с тобой в первый день, когда мы встретились? Я "увидел тебя", и я "видел", что ты думаешь, что ты лжешь мне. Но ты не лгал, но на самом деле лгал.

Я сказал ему, что его об'яснения поставили меня в еще большее замешательство. Он сказал, что в этом и есть причина того, что он не хочет об'яснять своих поступков, и что в об'яснении их нет необходимости. Он сказал, что единственная вещь, которая идет в счет, это действия, действия вместо думания.

Он вытащил соломенную циновку и улегся, подперев голову узлом. Он устроился поудобнее, а затем сказал мне, что есть еще одна вещь, которую я должен выполнить, если я действительно хочу изучать растения.

- Что было неправильно в тебе, когда я "увидел" тебя и что неправильно в тебе сейчас, так это то, что ты не любишь принимать ответственности за то, что ты делаешь, - сказал он медленно, как бы давая мне время понять, что он говорит. когда ты говорил мне все это в автобусной станции, ты сознавал, что все это ложь. Почему ты лгал?

Я об'яснил, что моей задачей было найти "ключевого информатора" для своей работы.

Дон Хуан улыбнулся и начал мурлыкать мексиканскую мелодию.

- Когда человек решает что-либо делать, он должен идти до конца, - сказал он. - но он должен принимать ответственность за то, что он делает. Вне зависимости от того, что именно он делает, он должен прежде всего знать, почему он это делает, и затем он должен выполнять свои действия, не имея уже никаких сомнения или сожалений о них.

Он посмотрел на меня внимательно. Я не знал, что сказать. Наконец я выразил мнение, почти как протест.

- Но это невозможно, - сказал я.

Он спросил меня, почему, и я сказал, что, может быть, было бы идеальным, чтобы все думали так, как совпадало бы с тем, что они делают. На практике, однако, нет никакого способа избежать сомнений и сожалений.

- Конечно же, есть способ, - ответил он с убеждением.

- Смотри на меня, - сказал он. - у меня нет сомнений или сожалений. Все, что я делаю, является моим решением и моей ответственностью. Простейшая вещь, которую я делаю, взять тебя на прогулку в пустыню, например, очень просто может быть моей смертью. Смерть преследует меня, поэтому у меня нет места для сомнений или сожалений. Если я должен умереть в результате того, что я возьму тебя на прогулку, значит я должен умереть.

Ты, с другой стороны, чувствуешь, что ты бессмертен. А решения бессмертного человека могут быть изменены, или о них можно сожалеть или подвергать их сомнению. Время имеется только для того, чтобы делать решения.

Я искренне возражал, что по-моему мнению, это не реальный мир, поскольку он спорным образом создан на идеальной форме поведения, и на том, что есть еще какой-то путь для того, чтобы куда-то идти.

Я рассказал ему историю о своем отце, который обычно читал мне бесконечные лекции о чудесах здорового ума в здоровом теле и о том, как молодые люди должны закалять свои тела трудностями и атлетическими соревнованиями. Он был молодым человеком. Когда мне было 8 лет, ему всего только 27. В летнее время, как правило, он возвращался из города, где преподавал в школе, на ферму моего деда, где я жил, чтобы провести со мной по крайней мере месяц. Для меня это был адский месяц. Я рассказал дону Хуану, например, о поведении моего отца, которое, как я думал, очень подходит к настоящей ситуации.

Почти сразу по прибытии на ферму мой отец настаивал на том, чтобы я совершил с ним длинную прогулку так, чтобы мы могли с ним обо всем поговорить. И во время нашего разговора он составлял планы о том, как мы будем ходить купаться каждый день в 6 часов утра. Ночью он ставил будильник на пол шестого, чтобы иметь достаточно времени, потому что ровно в шесть мы должны быть уже в воде. А когда звонок начинал звенеть утром, он выскакивал из постели, надевал очки и подходил к окну, чтобы посмотреть наружу.

Я даже запомнил следующий монолог:

- М-м-м... Немножко облачно сегодня. Послушай, я сейчас прилягу всего минуток на пять, о'кей? Не больше, чем на пять! Я просто собираюсь распрямить свои мышцы и полностью проснуться.

И он всегда без исключения спал после этого до десяти, а иногда и до полудня.

Я рассказал дону Хуану, что меня раздражало его нежелание отказаться от явно надуманных решений. Он повторял этот ритуал каждое утро, пока я, наконец, не оскорбил его чувства, отказавшись заводить будильник.

- Это не были надуманные решения, - сказал дон Хуан, явно принимая сторону моего отца. - он просто не знал, как встать из постели, вот и все.

- Во всяком случае, - сказал я. - я всегда с сожалением отношусь к нереальным решениям.

- Какое же решение будет тогда реальным? - спросил дон Хуан с улыбкой.

- Если бы мой отец сказал себе, что он не может идти плавать в шесть утра, а может, возможно, и в три пополудни.

- Твое решение ранит его душу, - сказал дон Хуан с оттенком большой серьезности.

Я подумал, что уловил нотку печали в его голосе. Некоторое время мы молчали. Моя задиристость испарилась, я думал о своем отце.

- Разве ты не видишь, - сказал дон Хуан, - он не хотел плавать в три часа пополудни.

Его слова заставили меня подпрыгнуть.

Я сказал ему, что мой отец был слаб, и таким же был его мир идеальных поступков, которые он никогда не совершал. Я почти кричал.

Дон Хуан не сказал ни слова. Он медленно в каком-то ритме качал головой. Я чувствовал ужасную печаль. Когда я думал о своем отце, меня всегда охватывало такое всепоглощающее чувство.

- Ты думаешь, что ты был сильнее, не так ли? - спросил он меня как бы невзначай. Я сказал, что да, и начал рассказывать ему обо всей эмоциональной путанице, которую мой отец вносил в меня, но он меня прервал.

- Он был злой с тобой? - спросил он.

- Нет.

- Он был мелочен с тобой?

- Нет.

- Делал ли он для тебя все, что мог?

- Да.

- Тогда что же в нем неправильно?

Опять я начал кричать, что он был слабый, но спохватился и понизил голос. Я чувствовал себя несколько в странном положении, что дон Хуан меня допрашивает.

- Для чего ты все это делаешь? - спросил я. - ведь предполагалось, что мы будем говорить о растениях? - я чувствовал себя раздраженным и подавленным более, чем когда-либо. Я сказал ему, что ему нет дела, что у него нет даже малейшего права судить о моем поведении. И он разразился животным смехом.

- Когда ты сердишься, ты всегда чувствуешь себя правым? - сказал он и мигнул, как птица.

Он был прав. У меня была тенденция к тому, чтобы чувствовать себя оправданным в том, что я сержусь.

- Давай не будем говорить о моем отце, - сказал я, борясь за хорошее настроение. - давай будем говорить о растениях.

- Нет, давай поговорим о твоем отце, - настаивал он. это то самое место, с которого следует начать сегодня. Если ты думаешь, что ты был настолько сильнее, чем он, почему ты не ходил плавать в шесть часов утра вместо него?

Я сказал ему, что я не мог поверить в то, что он серьезно просит меня об этом. Я всегда считал, что плавание в шесть часов утра - это дело моего отца, а не мое.

- Это было также и твоим делом с того момента, как ты принял его идею, - бросил в меня дон Хуан.

Я сказал, что я никогда не принимал ее, что я всегда знал, что мой отец неискренен сам с собой. Дон Хуан поинтересовался, как само собой разумеющимся, почему я не высказал своего мнения в тот раз.

- Ты же не говорил своему отцу подобных вещей, - сказал я, как слабое об'яснение.

- Почему же нет?

- В моем доме так не делалось, вот и все.

- Ты делал в своем доме еще худшие вещи, - заявил он, как судья со своего кресла. - единственная вещь, которую ты никогда не делал - это почтить свой дух.

В его словах была такая разрушительная сила, что слова его вызывали у меня в уме отклик. Он разрушил все мои защиты, я не мог с ним спорить. Я нашел спасение в записывании своих заметок.

Я попытался выставить последние слабые об'яснения и сказал, что всю мою жизнь мне встречались люди такого же сорта, как мой отец, которые так же, как мой отец, вовлекали меня в свои схемы, и, как правило, я всегда оставался болтаться ни при чем.

- Ты жалуешься, - сказал он мягко. - ты жаловался всю свою жизнь, потому что ты не принимаешь ответственности за свои решения. Если бы ты принял ответственность в отношении идеи твоего отца в том, чтобы плавать в шесть часов утра, то ты бы плавал сам, если нужно. Или же бы ты послал его к черту в первый же раз после того, как ты узнал его уловки. Но ты не сказал ничего, поэтому ты был такой же слабый, как твой отец.

- Принимать ответственность за свои решения означает, что человек готов умереть за них.

- Подожди, подожди, - сказал я, - тут ты все переворачиваешь.

Он не дал мне закончить. Я собирался сказать ему, что своего отца я взял просто как пример нереального способа действовать, и что никто в здравом уме не захочет умирать за такую идиотскую вещь.