— Жаль, что сейчас слишком холодно для Воксхолла, — вздохнула Кэролайн, когда они спешили к экипажу.

— Может, в следующем месяце, перед отъездом, мы еще сумеем туда съездить, — с надеждой заметила Юнис.

— А где сегодня были джентльмены? — полюбопытствовала Кэролайн.

— На петушиных боях. Какая мерзость! — бросила Юнис.

Остальные согласно кивнули.

— Представляете, на прошлой неделе Дри спросил, не хочу ли я поехать с ним в Ньюгейт посмотреть на казнь, — вздрогнув, объявила Кэролайн. — Принес мне листовку с биографией преступника. Там был и его портрет. Совсем молодой, но уже разбойничал на большой дороге.

— Куинтон сказал, что хотел бы взять меня в «Таттерсоллз», где он собирается купить породистых кобыл, — сообщила Аллегра.

— О, вот это заманчиво! — оживилась Кэролайн. — Можно и нам поехать? Мне не помешала бы новая кобылка, а до моего дня рождения осталось совсем немного!

— В таком случае поговори с Адрианом — пусть попросит Куинтона, — посоветовала Аллегра. — Ведь речь пойдет не о развлечении, а о покупке лошадей. Куинтон очень серьезно к этому относится, и я его понимаю. Его жеребец — великолепное животное и уже стал отцом нескольких отличных скаковых коней от не слишком породистых кобыл. А когда ему приведут достойных его подруг?.. У нас будет лучшая ферма во всей Англии!

Она гордо улыбнулась, а ее подруги весело засмеялись.

К тому времени как Аллегра вернулась домой, пошел ледяной дождь. Подруги решили ехать в Пикфорд‑Хаус. Аллегра ступила в холл и прислушалась. Все спокойно. Мистера Трента нигде не видно. Он и в самом деле воплощение деликатности. Отец, разумеется, уже уехал в Морган‑Корт.

— Добрый вечер, ваша светлость, — приветствовал Маркер хозяйку, подходя, чтобы взять у нее плащ.

— Его светлость уже дома? — спросила Аллегра.

— Он в своих покоях, миледи. Хокинс сказал, что он немного простудился на петушиных боях.

— Немедленно прикажите принести чай в мои комнаты, — велела Аллегра и поспешила наверх.

Герцог отмокал в ее ванне.

— Мальчишки — всегда мальчишки, — упрекнула она. — Ты, конечно, не подумал надеть шляпу, верно?

— Не ругай меня, родная. — Куинтон шмыгнул носом и несколько раз чихнул.

— Что ты делаешь в моей ванне? — допрашивала она.

— Я промерз до костей, Аллегра, — пожаловался он и снова чихнул. — Чертовы бои проводились за городом, да еще на открытом месте!

— Хокинс, помогите хозяину подняться, — приказала Аллегра. — Разотрите как следует и уложите в постель. В мою постель. Онор, сейчас принесут чай. Возьми грелку, согрей простыни и достань еще одно пуховое одеяло. Ах, Куинтон, подумать только, ведь мы собирались сегодня в театр!

Сейчас пошлю лакея в Пикфорд‑Хаус, скажу, что не могу ехать.

— Но почему, дорогая? Никто не станет сплетничать, увидев тебя в компании друзей, — удивился герцог.

— Глупости! — резко бросила Аллегра. — Я не герцогиня Девонширская, чтобы бывать по вечерам на людях без мужа.

Хокинс, где ночная рубашка его светлости?

Аллегра выхватила у лакея рубашку и натянула на мужа.

— Ложись поскорее, Куинтон, пока совсем не разболелся.

Если повезет, к завтрашнему дню будешь здоров.

Онор принесла медную грелку и, поспешно согрев простыни, справилась:

— Ужин подать наверх?

— Да, — коротко ответила Аллегра. — Передай кухарке — пусть приготовит что‑нибудь легкое.

Она укрыла мужа и надела ему на голову ночной колпак.

— Попытаемся исправить все, что ты натворил.

— Ты неумолимее моей старой нянюшки, — пожаловался герцог. — Не знал, что вы так жестоки, мадам.

— После ужина, сэр, я как следует вас накажу, — пробормотала Аллегра.

— Значит, вы не дадите мне замерзнуть, мадам? — заговорщически шепнул он.

— Ни в коем случае, — заверила она, целуя его в губы и выпрямляясь. — А теперь мне нужно послать записку в Пикфорд‑Хаус и сообщить, что мы не приедем. Пей пока чай. Он смягчит горло.

Герцог едва успел поймать ее за руку.

— Я рад, что мы проведем вечер вдвоем, дорогая, — заверил он, целуя ее ладонь. Аллегра покраснела.

— Я тоже, Куинтон. Следующей зимой нам нет нужды ехать в Лондон. Мы успеем отведать всех его удовольствий к тому времени, как вернемся в Хантерз‑Лейр, и нам вовсе не нужно приезжать в столицу, пока не придет пора вывозить дочерей в свет.

— Но у нас нет дочерей, — напомнил он.

— Будут… обязательно, — пообещала она. — А теперь отпусти меня и дай написать записку.

— Я никогда не смогу отпустить тебя, Аллегра, — поклялся муж.

— Твоя любовь ко мне кажется всепоглощающей, — призналась она и, отняв руку, убежала.

Куинтон лег на пахнущие лавандой подушки. Ее слова эхом отдавались у него в голове. «Твоя любовь ко мне кажется всепоглощающей…» Но она тоже его любит. Безудержно страстная в его объятиях, она куда сдержаннее на словах. Он не мог не признать, что готов постоянно слышать от нее слова любви.

Куинтон закрыл глаза. Он уже не помнил, когда в последний раз болел. Как приятно принимать заботы красавицы жены!

Аллегра вышла из спальни и поспешила в маленькую семейную гостиную.

— Позовите Хокинса, — велела она лакею и, когда тот пришел, строго спросила:

— Хокинс, вы проследили, чтобы герцог надел сегодня фланелевые подштанники?

— Нет, миледи, — промямлил лакей, предчувствуя выволочку.

— На будущее позаботьтесь о том, чтобы мой муж одевался по погоде. И не забывайте про шляпу! Если он станет отказываться, скажите, что это я приказала. Вам ясно?

Она жестко взглянула на лакея.

— Да, миледи.

— Можете идти.

Хокинс не помнил, как выбрался из комнаты, и первым делом наткнулся на Маркера.

— Ну и характер! — пожаловался он. — Должно быть, вам нелегко пришлось от ее язычка! Представляю, как она вас донимала!

— У ее светлости доброе сердце и прекрасная душа, — сухо возразил дворецкий, считавший камердинера наглым малым, не стоящим внимания. — Если она и пожурила вас, значит, по заслугам. Насколько я понял, герцог вернулся домой простуженным. Очевидно, вы отпустили его из дому легко одетым. Вам лучше держаться за свое место, Хокинс. Если не можете как следует услужить его светлости, всегда найдутся те, кто будет рад вас заменить.

— Крепкий орешек этот старый ястреб, верно? — услышал Хокинс. И, обернувшись, оказался лицом к лицу с Онор.

— Всего за пять минут я успел получить два нагоняя, — мрачно заметил Хокинс. — Для девчонки довольно низкого происхождения твоя хозяйка — настоящая фурия!

— Придержи язык, Хокинс! — взорвалась Онор. — Не желаю слушать гадости о моей госпоже! Кроме того, ты не выполнил своего долга!

— Но его светлость терпеть не может фланелевых подштанников, — упрямо возразил Хокинс, — и не силой же мне их на него надевать! Я его камердинер, а не матушка!

— У тебя приказ миледи, — напомнила Онор. — Герцог послушается, если ты скажешь, что это она велела. Он безумно ее любит.

— А я бы рад полюбить тебя, — хитро прищурился Хокине.

— Когда хозяева будут тобой довольны, тогда и увидим.

Может, я позволю тебе пройтись со мной.

— Насчет пройтись сказано не было, — возразил Хокинс.

— В таком случае никакой любви. Я порядочная девушка, Хокинс, и тебе лучше сразу это понять, — фыркнула Онор и, вызывающе взмахнув юбками, удалилась.

Аллегра тем временем написала Юнис и Кэролайн, отправила записку с лакеем и вернулась в спальню, где изнывал ее муж. Принесли ужин. Кухарка выполнила приказание герцогини, поэтому на подносе стоял густой наваристый суп, которым Аллегра собственноручно накормила мужа с ложечки. Кроме того, она уговорила его съесть грудку каплуна с маслом и хлебом, а на десерт — нежный яичный крем, любимое блюдо герцога. Только потом она поужинала сама за маленьким столиком. Куинтон, потягивая портвейн, не сводил с жены глаз.

Вошедший лакей унес пустые тарелки, и Онор помогла хозяйке приготовиться ко сну. Приняв ванну и надев ночную рубашку и чепчик, Аллегра отпустила горничную, завернулась в кружевную шаль и села у огня.

— Иди ко мне, — позвал герцог.

— Подожди.

— Почему ты сидишь у камина? — допытывался он.

— Чтобы спокойно и без помех помолиться, — объяснила она. — Я всегда молюсь по утрам и вечерам.

— Но кто тебя научил? — удивился он. — Ведь у тебя не было матери!

— Отец. Сказал, что когда‑нибудь у меня будут собственные дети и моя обязанность — научить их просить милости у Создателя. А разве твоя мама не сделала того же самого перед смертью?

— Я едва ее помню, а Джордж тогда был слишком мал, — отозвался герцог.

Последующие несколько минут тишину нарушало только потрескивание поленьев. Наконец Аллегра встала и, задув свечи, легла рядом с мужем.

— Ну вот, — прошептала она, прижимаясь к нему.

— О чем ты молилась? — не выдержал он.

— О нас. О тебе. О детях. Мы должны лучше стараться, Куинтон, чтобы зачать ребенка.

— Мадам, я более чем счастлив ответить на ваши молитвы, — с шутливой серьезностью объявил он.

— Не богохульствуй, — хихикнула Аллегра и только собралась было прочесть ему нотацию, как он закрыл ей рот поцелуем. — О, Куинтон, — вздохнула она, исступленно целуя его в ответ.

Сирень. Она всегда благоухала сиренью, и это пьянило его. Он нежно провел ладонью по ее щеке.

— Почему я был так уверен, что не полюблю тебя, Аллегра? Как я мог не любить тебя, дорогая? Ты стала главным в моей жизни. Смыслом моего существования. Я не смог бы без тебя жить.

Он снова завладел ее губами и почувствовал, как она тает в его объятиях. Его пальцы распустили бант на ее рубашке, теплая рука скользнула под батист и сжала маленькую грудь.

Под его ладонью тревожно билось ее сердце.

Аллегра закрыла глаза. О, она любит его, любит, но, когда пытается выразить свои чувства словами, язык отказывается ей повиноваться. Как‑то раз ей удалось сказать Куинтону о своей любви. Но как высказать все, что лежит на душе? Ах, ну почему мысли так путаются?

Он не может жить без нее? Это она не может жить без него, не в силах представить, что Куинтона вдруг не будет рядом!

Блаженно вздохнув, она сосредоточилась на тех восхитительных ощущениях, которые пробуждал в ней муж.

Каждым движением, каждой лаской она давала понять, что хочет большего и ей нравится все, что он с ней делает. Она на мгновение вырвалась из его объятий, чтобы сбросить чепец и рубашку, и снова легла на подушки, призывая его манящим взглядом.

Он ответил тем же, отшвырнув свою рубашку. Потом наклонился, чтобы поцеловать ее соблазнительную грудь, и долго ласкал губами ее соски. Она билась и что‑то несвязно бормотала, воспламеняя его страсть, пока он вдруг не понял, чего именно хочет от нее в эту ночь. Того, что он никогда не осмеливался сделать до этой минуты. Но сегодня его терзала потребность посвятить ее еще в одну тайну чувственного безумия. Подняв голову от ее молочно‑белой груди, он тихо попросил:

— Только не бойся, Аллегра. Только не бойся.

Голова его снова опустилась. Он стал осыпать поцелуями ее тело, медленно и страстно. Аллегра мурлыкала от удовольствия.

Он спускался все ниже, сжимая ладонью пухлый венерин холмик и ощущая мягкие темные волосы. Наконец, раскрыв сомкнутые лепестки ее плоти, он дотронулся до крошечного бугорка, и Аллегра, самозабвенно извиваясь, забыла обо всем. Ощутив, что она истекает влагой, он удвоил старания и остановился, только когда услышал гортанные стоны. Она и опомниться не успела, как его голова оказалась между ее разведенных бедер.

— Куинтон?! — ахнула она.

— Я же просил тебя не бояться, Аллегра, — взмолился он и, подавшись вперед, стал ласкать языком набухшую горошину, Ее напрягшееся тело судорожно выгнулось, но Куинтон держал жену крепко, и Аллегра поняла, что попала в сладостный плен. Сначала она возмутилась. Никогда, даже в самых безумных фантазиях, она не представляла такое… И все же наслаждение было необычайно острым! О да! Ей нравится.

Безумно нравится!

Она трепетала от предвкушения. Крохотная частичка ее тела, о существовании которой она не подозревала, пульсировала, исходя жемчужными каплями, пока Аллегра не распалась на сотни сверкающих осколков, осыпавших ее брызгами экстатического удовольствия и оставивших без сил и движения.

— О, пожалуйста… — беспомощно пробормотала она.

Куинтон приподнялся, подмял под себя ее трепещущее тело и медленно вошел в тугие, истекающие любовным зельем ножны.

— Боже, Аллегра, я так отчаянно хочу тебя, — выдавил он.

Неумолимо‑твердый меч вонзался в нее, и она отвечала на каждый его выпад, каждый удар всем своим существом.

Стенки ее грота сомкнулись вокруг него в попытке удержать.

— Не останавливайся, — бормотала она, — не останавливайся… я умираю от желания… Как сладостно! — вскрикнула Аллегра, когда они вместе достигли нирваны.

— Ах, моя великолепная ведьма, ты выпила меня до дна, — признался герцог, когда его кипящее семя излилось в нее и они напоследок сжали друг друга в объятиях.

Они долго лежали среди измятых простыней и скомканных одеял, пока дыхание немного не успокоилось. И тут герцог чихнул!

— О Боже! — воскликнула Аллегра. Она сползла с кровати и схватила с пола его сорочку. — Немедленно надень, Куинтон, пока я не убила тебя своей любовью! — Она быстро натянула ее на мужа. Он, смеясь, подчинился. — Что тут забавного? — обиделась она, снова ложась и укутывая его одеялом.

— Я так чертовски счастлив, — признался он. — Год назад, когда мы четверо решили найти себе жен и наконец остепениться, я никогда не предполагал… да что там, даже надеяться не смел на такое чудо! И все это ты подарила мне, сердце мое.

Только благодаря тебе я живу полной жизнью.

— Ты дурачок, Куинтон, — объявила она, хотя ей самой хотелось петь от счастья.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — И ты любишь меня.

— Предположим, — нехотя призналась она.

Он снова засмеялся.