В течение многих лет, еще задолго до своего замужества, Николь Лаплас мечтала побывать в Бо-де-Провансе. Это место, о котором ей было известно совсем немного, так как у нее даже никогда не было открытки с его видом, необъяснимо, магически и непреодолимо влекло ее к себе. И объяснялось это не простым любопытством или предвкушением удовольствия от посещения места, обозначенного тремя звездочками; какая-то подспудная мысль, идущая из глубины ее подсознания, подталкивала ее к этому таинственному свиданию, убеждала в необходимости посетить то место, где жила, где носила пышные кружева и средневековый головной убор, украшенный лентами, другая Николь, о которой она прочитала в одной книге по археологии. На месте замка XV века, в котором жила другая Николь, сейчас лежат руины, а в ту далекую эпоху в замок могли быть приглашены (как сказано в книге) только дамы высшего сословия, с хорошими манерами и приятной наружностью. На празднество в замок съезжались трубадуры со всех средиземноморских провинций, и тишина теплых провансальских ночей нарушалась звуками музыки и поэзии. Самые пышные наряды, нежные звуки виолы и короны из павлиньих перьев предназначались для награды победителя, не считая прилива чувств и разгула плоти, доходящих до самой утонченной и изощренной жестокости. Случалось, что Николь отождествляла себя с прекрасной принцессой, муж которой, застав ее на супружеском ложе в объятиях одного молодого трубадура, приказал подать к столу в качестве изысканного блюда сердце ее любовника.

Клод неоднократно обещал ей показать это место, однако до сих пор случай так и не представился. Однако в этом году (в августе 1965 года) молодая пара возвращалась с каникул из Испании. 16 августа в восемнадцать часов они остановились в Перпиньяне, чтобы выпить по чашке кофе и решить, что делать дальше. Была суббота, а Клод должен был вернуться на службу во вторник утром. Таким образом, они могли провести воскресенье в Бо, а утром в понедельник отправиться в Париж.

Клод Лаплас предложил сначала остановиться в «Боманьере», и у Николь от счастья замирало сердце: расположенный у подножия крутого откоса, на котором возвышается замок, отель «Боманьера» был одним из самых фешенебельных во Франции. Но они уже изрядно потратились на Коста Брава, больше чем предполагали, поэтому им пришлось остановиться в отеле «Королева Жанна», расположенном в менее живописном месте и пользующемся гораздо более скромной репутацией. Тем не менее ужин в ресторане отеля был первоклассным.

В воскресенье утром Николь проснулась первой и открыла жалюзи. День обещал быть знойным. После завтрака супружеская пара, не теряя времени, отправилась в путь.

Они направились пешком к деревне, лежащей в километре от отеля. Следуя по долине, они могли любоваться по левую сторону от них, наверху, феерическим ландшафтом Бо, неприступными скалами, стоящими, как часовые под беспощадным южным солнцем. Глядя снизу на гребень, не всегда было легко отличить обломки горной породы, созданные Природой, от руин замка, принадлежащих Истории. Когда они начали восхождение, оставив позади себя спокойную деревушку, которую еще не заполонили туристические автобусы, Николь была очень сосредоточена.

В час дня они ненадолго остановились, чтобы перевести дыхание, и снова двинулись в путь, идя между скал или гранитных глыб, Николь чуть впереди, Клод чуть позади, порой прыгавший наподобие козленка, чтобы догнать ее. Они поднялись по вертикальной лестнице со стертыми ступеньками на верхнюю террасу дозорной башни, откуда долго любовались открывшейся панорамой на равнины Кро, простирающиеся до Камарга, и Николь утверждала, что вдали она видела море. Они карабкались в гору, спускались вниз, бегали по зеленому лугу среди карликовых кустарников и ароматных растений. Они отдыхали в тенистой прохладе сводчатых залов или того, что от них осталось. Николь легко могла себе представить замок во всем его величии, с воздвигнутыми стенами, с эспланадами, заполненными толпой пажей и сеньоров, с анфиладой комнат, из которых доносились веселый смех и любовные вздохи. Николь могла представить себе еще очень многое, гораздо больше, чем Клод, которому уже хотелось есть.

Внизу, рядом с часовней, они купили с лотка сандвичи и две бутылки пива. Они купили также справочник и, усевшись в тени на большом камне, стали читать его, откусывая куски сандвича и запивая их пивом. Николь обнаружила на карте, метрах в девятистах к северу отсюда, место под названием Адская долина. Она сказала, что они непременно должны пойти туда. Клод предпочел бы вздремнуть, но спорить не стал. Продавец сандвичей сообщил им, что в Адскую долину ведет живописная тропинка и что за час они смогут сходить туда и вернуться обратно. Николь пообещала Клоду, что после посещения Адской долины они сразу вернутся в отель, передохнут и пойдут ужинать в ресторан. После этого они направились к тропинке, петляющей вдоль восточного склона ущелья. С этой стороны не было видно никаких развалин, свидетельствующих о присутствии человека; взору представлялось только беспорядочное нагромождение горных пород. Весь пейзаж в целом, мрачный и выжженный солнцем, как бы говорил о том, что это место проклятое, забытое Богом, и пронзительный треск стрекоз, отдающийся эхом в стенах откоса, становился просто невыносимым. Николь охватило тревожное предчувствие.

«Это было чисто физическое ощущение, — скажет она позднее, — мне хотелось только одного: как можно быстрее уйти оттуда».

Теперь они поменялись ролями. Николь не испытывала больше ни малейшего желания осматривать окрестности, и в то время как она осталась сидеть на камне, Клод весело прокладывал себе дорогу в глубь ущелья, перелезая с одной скалы на другую. Она подумала, что он может ненароком вывихнуть ногу или растянуть сухожилие, и, когда он неожиданно закричал, она поднялась с камня и сказала вслух:

— Господи, так я и думала.

Но Клод не вывихнул ногу. Он просто наткнулся — на маленькой зеленой полянке, образующей оазис среди этих зловещих гранитных глыб, под кустом дерева, которое он принял за оливковое, но позднее выяснилось, что миндальное, — на труп.

Он услышал в свою очередь крик Николь, с беспокойством спрашивавшей его, что случилось, и поспешил, тоже напрягая голос, заверить ее в том, что все в порядке. Он как завороженный смотрел на труп девушки, которая показалась бы ему спящей, если бы он не заметил признаков начинающегося разложения. Ее голова с коротко подстриженными шатеновыми волосами была повернута набок. Лицо девушки можно было бы назвать красивым, если бы оно не показалось Клоду полноватым. Он просто не знал, что ткани разбухают от газов, сопровождающих процесс гниения. Ее руки были раскинуты по земле, а юбка приподнята до живота. Над лицом девушки кружились мухи. На шее была видна черная полоска. В двух метрах от тела лежал рюкзак.

«Все это казалось нереальным, — скажет Клод позднее, — эта долина, названная Адской, эта зловещая декорация, это жгучее солнце, эти обезумевшие стрекозы и, наконец, этот труп».

Он медленно повернулся и направился к тому месту, где оставил Николь.

В 14 часов 10 минут, то есть часом раньше, на автостраде № 99, неподалеку от Плана д'Оргона, произошло дорожное происшествие. Исполнив обычные формальности и эвакуировав раненых, сержант Мэзерак, командующий жандармским отделением в Сен-Реми-де-Провансе, сел в «эстафету» и проехал уже два километра, когда послышался треск радиозуммера.

— Слушаю.

— Аджюдан, мне только что позвонили из кафе «Три вяза», в Бо. Один турист обнаружил в Адской долине труп женщины.

— Хорошо, — сказал Мэзерак. — Мы отправляемся прямо туда. Впрочем, это по дороге.

Он уже собирался повесить микрофон, но передумал и спросил:

— Женщина молодая или старая?

— Молодая. Похоже, что ее задушили, если я правильно понял.

— Это меняет дело. Немедленно позвоните в Тараскон. Постарайтесь связаться с прокурором… Хотя в воскресенье вряд ли вам удастся, но тем не менее попробуйте. Свяжитесь также с майором Лавернем и передайте ему, что я отправился на место преступления.

Он повесил микрофон и задумчиво посмотрел на дорогу. Его шофер, жандарм Венсан, ехал молча.

— С чего они взяли, что она была задушена? — спросил Мэзерак спустя некоторое время.

— Возможно, ее осмотрел врач.

— Да, действительно. Ладно, на месте разберемся. Через двадцать минут все станет ясно, — добавил он, посмотрев на часы.

Аджюдану Мэзераку было сорок шесть лет. Он был невысоким, сухим, жилистым, с крепкой шеей, двумя большими складками на затылке, с редко улыбающимся ртом и жесткими усами. Мэзерак был типичным представителем своего родного Беарна, и говорил он с ярко выраженным беарнским акцентом. Взобравшись на скалистые камни с проворством, поразительным для человека его возраста, он сразу заметил задранную юбку жертвы, и первая мысль, пришедшая ему в голову, была мысль об изнасиловании. Тот факт, что на жертве не было трусов, убеждал его в правоте своей гипотезы. Он подумал, что трусы должны быть где-нибудь неподалеку, и, поднявшись, внимательно осмотрел место вокруг трупа, но ничего похожего не обнаружил. Надо будет прочесать местность, подумал он, а кроме того, ему понадобится много людей, так как в подобном месте каждое углубление, каждая неровность почвы таили укрытие, западню как на равнине, так и в лесу. Вероятно, можно будет попросить помощи у летчиков Салона, но прежде всего следует тщательно осмотреть труп.

Черная полоса на шее была отчетливо видна и не оставляла никаких сомнений в причине смерти. Кроме того, на лице девушки были следы ударов, один в левой височной части, другой у основания черепа. Три длинные позолоченные цепочки спускались почти до самого пупка. Расстегнутая блуза в верхней части напоминала мужскую сорочку с закатанными рукавами, но заканчивалась наподобие ризы, прикрывая пояс юбки. Талия была перехвачена толстым кожаным ремнем, напоминающим военный. Весь костюм был довольно пестрым, от оранжевых до светло-бежевых оттенков (записал он позднее в рапорте), на ногах — кожаные сандалии с ремешками.

Аджюдан Мэзерак выпрямился и подошел к тирольской сумке. Он осторожно вынул из нее аккуратно уложенные вещи и положил их на землю рядом с собой: замшевую куртку с бахромой, ковбойскую сорочку, полотенце, предметы туалета, карту, школьную тетрадь. (Сменных трусов он не обнаружил.) На самом дне рюкзака он нашел то, что искал: документы, удостоверяющие личность.

Это был американский паспорт. Мэзерак медленно переворачивал листы большим пальцем. Девушку звали Кандис Страсберг, возраст — двадцать два года, адрес: Калифорния, Сан-Франциско, Гринвич-стрит, 531. Затем следовали страницы, покрытые печатями виз, последняя из которых была проставлена при въезде во Францию, в порту

Гавр, 11 июля. Взгляд Мэзерака на несколько секунд задержался на фотографии. И хотя какие бы то ни было сомнения полностью исключались, тем не менее было определенное различие между лицом убитой и лицом на фотографии, сделанной несколько лет назад. Волосы были длинными и пышными, с челкой, ниспадающей до бровей в стиле Жанны д'Арк, черты лица более детские, но главное заключалось во взгляде, навсегда стертом с лица жертвы. На снимке глаза ее блестели с ироничным задором, улыбающийся рот открывал два ряда ослепительно белых зубов, контрастирующих с загорелой кожей. «Бедная девочка», — подумал Мэзерак, закрывая паспорт.

Он продолжил осмотр содержимого сумки, открыв два глубоких боковых кармана. Сейчас он искал деньги, кошелек, бумажник, чековую книжку, аккредитивы. Он ничего не обнаружил и снова перевел взгляд на тело, чтобы проверить, не было ли карманов на юбке и блузке. Их не было. Тогда мысль об изнасиловании дополнилась мыслью о краже. Мэзерак снова аккуратно уложил вещи в сумку, думая, что дело не так просто, как казалось на первый взгляд. На самом деле у него не было никаких оснований так думать, не считая интуиции. В этот момент со стороны тропинки послышались голоса. Мэзерак взобрался на камень и увидел приближавшуюся группу людей. Он узнал прокурора Деларю и пошел к нему навстречу, чтобы помочь перелезть через каменные глыбы.

В Париже новость была передана на телетайпы в восемнадцать часов. Все главные редакторы столичных газет, не консультируясь между собой, решили поместить сообщение об этом заурядном преступлении на первых страницах своих газет. Двадцатидвухлетняя девушка, к тому же хорошенькая, американская туристка, путешествовавшая по Франции, обнаружена убитой на юге, в то время как в памяти людей еще не стерлось преступление в Люре и связанная с ним шумиха. Разве это не находка для 17-го августа, когда совершенно не о чем писать?

В последующие два часа телефонистки на коммутаторах были выведены из дремоты возбужденными голосами. Столичные корреспонденты не успевали отправиться на место происшествия до верстки очередного номера, и, хотя на участке в Сен-Реми не могли многого сказать, они были благодарны любой информации: им нужно блюдо, а соус они всегда сумеют приготовить. Уже вырисовывался сенсационный заголовок: СМЕРТЬ В АДСКОЙ ДОЛИНЕ. Журналисты, вырванные из «дольче вита» этого бесконечно длинного уик-энда, скрипели перьями по бумаге. «Место, где рок принял образ дьявола, имеет определенное название: Адская долина…» — писал один. Другой описывал ланды, ароматические растения и стрекоз, чье пронзительное пение сопровождало жуткий конец американской студентки. Третий напоминал о том, что именно в этом месте, где едва различимые тропы окружены каменными гигантами, у подножия меловой скалы Мистраль убил Мирей. Он сознательно не назвал Сент-Мари-де-ля-Мер, лежащий в семнадцати километрах от Бо, но кто обратит на это внимание? Ведь надо же чем-нибудь заполнить пять страниц газеты…

В то время, когда первые парижские газеты достигли провинции, триста шестьдесят военных, размещенных на базе в Салоне — численный состав трех рот, — были доставлены на грузовиках на место убийства. Командир эскадрона Кампанес, командующий тактической группой, взялся за проведение операции по прочесыванию территории. В его распоряжении находились также летчики из Салона и три полицейские собаки: Рид, Истар и Стикс, сопровождаемые своими хозяевами. Стоя на краю тропинки, разложив на скале карту местности, командир эскадрона отдает приказы офицерам и унтер-офицерам, собравшимся вокруг него. Его приказы точны и лаконичны, а его манера немного хорохориться делает его больше похожим на кавалерийского офицера, чем на энергичного и добросовестного офицера жандармерии. Позднее он признает, что ничто не обязывало его принимать такое активное участие в этом деле, особенно в его начале.

«Мои подчиненные обладали необходимым профессионализмом, чтобы выполнить эту работу». Но он предвидел, и не без основания, что пресса придаст особый характер убийству иностранной туристки: на нем висело еще также дело в Люре. Кроме того, его не оставляла смутная тревога о том, что в один прекрасный день Вашингтон потребует от Парижа отчет за это убийство. Все эти причины побуждали его лично следить за ходом операции во избежание малейшего недочета или халатности.

Когда военные отправились в путь, солнце уже поднялось над Ком, высокой горой округлой формы, доминирующей над Альпийским массивом. Вся долина превратилась в настоящее пекло. Ничего не произошло до 10 часов 20 минут, когда ученик пилота Ламуре проинформировал сержанта о том, что он обнаружил на дороге в двухстах метрах от убийства некий инструмент, по форме напоминающий острие пики и который он считает острием гарпуна, используемого при подводной охоте. Чистый и сверкающий металл и незатупленный, острый конец заставляли думать, что этим орудием никогда не пользовались. Приблизительно в четырнадцать часов жандарм Дельпеш обнаружил в свою очередь палку из миндального дерева, имеющую шестьдесят сантиметров в длину и пять сантиметров в диаметре, один конец которой был тщательно обточен ножом: на нем были отчетливо видны коричневые пятна, которые могли оказаться пятнами крови, равно как и иметь любое другое происхождение. (Позднее лабораторный анализ показал, что это были действительно пятна крови, но их слишком незначительное количество не позволило определить, идет ли речь о крови человека или животного; кроме того, экспертизой было установлено, что палка была обточена за восемь иди двенадцать дней до убийства.)

В то время как изнуренные жарой люди продолжали свои поиски, разбившись на две группы, сержант Мэзерак уже в третий раз допрашивал Клода и Николь Лаплас. Невзирая на их протесты, он попросил их остаться в распоряжении жандармерии по крайней мере до вечера понедельника: они смогут за ночь добраться до Парижа.

Аджюдан был удивлен тем обстоятельством, что из множества направлений Клод Лаплас выбрал именно то, которое прямо привело его к трупу. Что мог на это ответить Клод? Чистая случайность… Да, его жена не пошла с ним, оставшись сидеть на камне. А разве он сам не устал? Да, устал, но при виде хаотического скопления скал его охватило почти детское желание взбираться на них и перепрыгивать с одной на другую. Может ли он сказать, чем они занимались в предшествующие дни? Разумеется. Они выехали из пансионата Калеллы де Палафрюгель утром 16 августа, в одиннадцать часов. Около шести часов вечера они переехали границу. Отвечая на вопросы, Клод думал о том, что, когда в следующий раз наткнется на труп, он остережется сообщать об этом кому бы то ни было.

В шестнадцать часов командир эскадрона Кампанес дал приказ прекратить прочесывание, продолжавшееся уже в течение семи часов на площади, превышающей три тысячи гектаров, и не принесшее видимых результатов. В то время как рядовые жандармы не спеша рассаживались по грузовикам, офицеры заняли места в двух машинах и направились в сторону Тараскона.

В старом Дворце правосудия, занимающем северную часть здания мэрии, прилегающего к замку, суровый фасад которого уже в течение четырех веков отражается в быстрых водах Рона, судья Суффри знакомился с заключением аутопсии. Смерть действительно наступила в результате удушения, а удары по голове и в левый висок серьезной опасности для жизни не представляли. Смерть наступила 15 или 16 августа, точнее определить дату смерти не удалось из-за разложения трупа, особенно генитальных органов, вызванного сильной жарой, что также не позволило установить, имело ли место изнасилование.

Жерар Суффри был назначен в Тараскон два года назад, это был его второй служебный пост. Ему было сорок два года, и он был уроженцем севера, точнее, города Лилля. Высокого роста, с большими руками, с волосами, подстриженными ежиком, он всегда немного сутулился, а сильная близорукость вынуждала его носить очки с толстыми стеклами. Если прокурор Деларю не колеблясь поручил ему вести дело Страсберг, то объяснялось это здравым смыслом судьи, его беспристрастностью и поразительной работоспособностью, унаследованной им от фламандских предков. Но у самого судьи была еще одна дополнительная причина личного характера, чтобы взяться за это дело с таким рвением. Он сам был отцом восемнадцатилетней дочери, студентки в Эксе, демонстрирующей свою независимость и прогуливающейся по городу в самых нелепых хипповых нарядах. Как только он увидел труп девушки из Адской долины, он почувствовал «охватившее его до глубины души волнение».

«Я насмотрелся в жизни на разные вещи, но это зрелище было поистине удручающим. Жизнь, оборванная в самом ее начале…»

В восемнадцать часов его небольшой кабинет, расположенный на третьем этаже здания, был заполнен возбужденными, говорившими одновременно людьми. Здесь был прокурор Деларю, опиравшийся, как обычно, на свою трость, командир эскадрона Кампанес, майор Лавернь, сержант Мэзерак, подполковник Брюар, глава уголовного розыска Экс-ан-Прованса, к которым немного позднее присоединился комиссар Бонетти, только что приехавший из Марселя.

Он привез с собой важную информацию, фактически первую серьезную информацию по этому делу. Утром мар-сельская полиция установила радио— и телефонную связь с пассажирским судном «Франция», находившимся в море между 41° 46' северной широты и 50° 24' западной долготы. «Франция» действительно заходила в Гавр ночью 10 июля, высадив на берег американских туристов, и капитан подтвердил, что Кандис Страсберг числится в списках пассажиров. Он сообщил также, что администратор хорошо ее запомнил и описывает как «веселую, жизнерадостную девушку, вносившую оживление среди пассажиров». У нее было с собой немного денег, зато она сразу купила обратный билет на голландское судно (обратного билета в вещах убитой обнаружено не было). Она говорила о своем намерении путешествовать по Франции автостопом.

— Вы наверняка знаете этот тип молодежи, — сказал администратор, — они симпатичные, и в любой другой стране, кроме нашей, славящейся недостатком гостеприимства, их охотно приглашают в дом.

Ясно было одно: с 11 июля по 16 августа Кандис могла изъездить всю Францию, не оставив после себя никаких следов. Возможно, время от времени она останавливалась в каком-нибудь отеле, в таком случае какую-то информацию мог бы дать обслуживающий персонал. Но она могла также останавливаться и у случайных знакомых, а также у тех, чьими адресами располагала по прибытии в страну. Кроме того, по всей стране существовала полулегальная сеть квартир или домов, предназначенных для молодых любителей приключений; они останавливались на ночь, а утром уходили, и никто не требовал с них никакой платы и не интересовался их именами. Бонетти прочитал весной в полицейской газете статью, посвященную этой проблеме (в статье журналист предостерегал полицейских, что не все эти бродяги были правонарушителями и что среди них встречались также и дети из хороших семей). В заключение он предложил обратиться через прессу с просьбой ко всем автомобилистам, подвозившим жертву на своих машинах, срочно связаться с полицией или жандармерией. Прокурор Деларю поддержал эту инициативу, добавив от себя, что следует также передать это сообщение в телевизионных новостях, приложив увеличенное изображение фотографии из паспорта.

Постепенно работа налаживалась, все задачи были распределены. Полиции поручалось собрать все сведения о личности убитой, а также установить алиби тех, кто в тот или иной отрезок времени находился в контакте с жертвой. Жандармерия со своей стороны должна будет установить ее маршрут по Франции, предупредив все дорожные посты в направлении Гавр — Париж — Лазурный берег и направив циркуляр в триста семьдесят восемь молодежных туристских баз. В это время уголовная полиция должна будет тщательно изучить обстановку в регионе на момент убийства: грабежи, угоны автомобилей и велосипедов, а также прочие правонарушения. Полиции Сен-Реми поручалось собрать все сведения, касающиеся пребывания девушки в Бо и его окрестностях, а также обо всех подозрительных лицах, так как не исключалась возможность того, что преступление было совершено каким-нибудь бродягой. Мэзерак не дожидался этого приказа. С самого утра служебная «эстафета» бороздила дороги, останавливаясь перед каждым кафе, отелем и рестораном. Жандармы Калметт и Венсан опрашивали продавцов продовольственных лавок, строителей, водителей автобусов, пастухов, крестьян, сельских жандармов, пограничников, дорожных рабочих… Таким было начало этого расследования, территория которого в течение нескольких месяцев постоянно расширялась.

Когда в 21 час 15 минут посетители оставили кабинет судьи Суффри, он испытывал личное удовлетворение. Ему казалось, что расставлены все пешки и можно начинать игру. Жерар Суффри не был особенно тщеславен, но он верил, что подобное дело благотворно скажется на его карьере. В эту минуту он был далек от мысли, что это дело, напротив, станет препятствием на пути его продвижения по службе и на неопределенное время лишит его всякой надежды на то, чтобы покинуть свой небольшой кабинет на третьем этаже Дворца правосудия в старинном городе Тарасконе.

Чехлы покрывали большинство кресел, а большой персидский ковер в салоне был свернут в рулон, связанный двумя веревками. Лоран Киршнер ненавидел эту мрачную картину оставленной на лето квартиры. Но это повторялось ежегодно, когда его жена и двое детей уезжали на побережье в июле, а восьмикомнатная квартира, все окна которой выходили на авеню Фох, чистилась снизу доверху. Поэтому Лоран старался проводить в квартире как можно меньше времени. Рано утром он отправлялся в свой офис на авеню де Мессин, обедал в ресторане, вечера проводил в кинотеатре или в обществе своих друзей, возвращаясь домой только спать и как можно позднее. Однако сегодня он вернулся домой рано. Он прочитал в газете известие об убийстве, и ему хотелось посмотреть в восемь часов телевизионные новости. Лоран Киршнер был высоким и сильным мужчиной пятидесяти пяти лет. У него был широкий лоб, волосы с проседью, тонкие и редкие, волевой подбородок, немного выступающая вперед челюсть, властный и уверенный голос, тон которого не допускал возражений.

Он включил телевизор и сел в кресло. По первому каналу заканчивался показ комедии, и Лоран с нетерпением барабанил пальцами по ручке кресла. Когда на экране неожиданно появилась фотография Кандис Страсберг, его рука застыла в воздухе. Затаив дыхание, он слушал сообщение диктора и просьбу, обращенную ко всем, но главным образом к автомобилистам, дорожным рабочим, водителям транспортных средств, туристам и коммивояжерам, вступавшим в контакт с жертвой, немедленно заявить об этом в полицию или жандармерию.

Когда диктор перешел к другому сюжету, он тотчас же выключил телевизор и некоторое время неподвижно стоял перед потухшим экраном. Пальцы его левой руки лихорадочно перебирали в кармане брюк все, что там лежало, словно в поисках какого-то предмета, которого там не было. Три недели назад Киршнер бросил курить, но сейчас он решительно подошел к ящику секретера в стиле Людовика XV, выдвинул его и достал старую пачку «стьювзента». Он сунул сигарету в рот и подошел к столу, на котором лежала зажигалка. Прикурив сигарету, он сделал несколько глубоких затяжек, после чего подошел к телефону. «В конечном счете у меня есть извинение», — подумал он. Он не спешил набирать номер, тщательно взвешивая свое решение. Наконец резким движением он снял трубку и набрал номер своего адвоката.