Дембеля спали на своих боковых полках плацкартного вагона, медленно трясущегося между Тихвиным и Волховстроем.

Сергей Викторович, улыбаясь, посматривал то на них, то в окно.

А там, за окном, медленно плыли кривые и корявые деревья болот Приладожья. Вот и Волхов. А деревья не изменились. Такие же — кривые и корявые. И дембеля не изменились — храпят пьяными глотками на весь вагон.

Сергей Викторович опять улыбнулся. И начал одеваться.

Делал он это не спеша и со вкусом. До Ленинграда еще два часа — куда спешить? Но… Ему не терпелось.

Он должен войти в город как подобает.

Впрочем…

Еще пара лет и пара болезней — начать придется переобмундирование еще за Тихвиным. Иначе просто можно не успеть.

Вы никогда не были стариком? Ничего. Еще успеете. Если успеете.

Когда Сергей Викторович застегнул последнюю пуговицу — мимо прошел проводник с криком: 'Туалеты закрываю! Подъем!'

Изверг, честное слово.

Один из дембелей поднял похмельную головушку и с изумлением увидал… А потом треснулся лысой башкой о верхнюю полку.

— Товарищ…

Сергей Викторович обернулся.

Второй дембель приоткрыл левый глаз и едва не сверзился с верхней полки:

— О, бляха муха, виноват, тащ…

Гвардии подполковник запаса Сергей Москвичев осторожно сел на свою нижнюю полку:

— Вольно, ребятки. Собирайтесь уже. Город-то — вот он уже.

И откуда у парней силы взялись? Ведь так вчера нажрались, рассказывая Москвичеву о тяготах военной службы в полку внутренних войск под Череповцом. Ведь целый год караулы несли! Понял, дед?

Дед кивал и отнекивался от очередного стакана водяры:

— Сердце, знаете ли.

— Дед, ты че не служил, что ли?

— Было маленько…

— А мы целый год!

Гвардии подполковник — запаса, конечно — звякнул орденами на очередном толчке вагона. Дембеля же, спешно вернувшись из прокуренного тамбура, торопливо натягивали свои ботфорты, кителя и прочие белые сопли с аксельбантами, с уважением поглядывая на 'Отечественную войну', на 'Красную Звезду' и даже на 'Богдана Хмельницкого'.

"Чисто павлины" — усмехнулся про себя подполковник Москвичев.

Целый год, да…

А вещи они помогли ему вынести.

А что там тех вещей-то? Чемоданчик один. Это нынешние привыкли с баулами ездить, а старому служаке и чемоданчика хватает.

Жаль, что прибыли на Ладожский вокзал.

Теперь придется долго подниматься, потом долго спускаться разными кривулями. Вот то ли дело на Московском — вышел — и сразу в городе.

А тут еще и в метро надо…

Дембеля помчались к киоску с пивом, а Сергей Викторович спустился в зев метро.

На самобеглой лесенке, прямо перед ним, стояли четверо парней с большими рюкзаками на спинах. От парней неуловимо пахло…

Молодостью.

Да, молодостью Сергея Викторовича.

Порохом и тленом.

Один из парней зачем-то вертелся из стороны в сторону, и Москвичев едва успевал уворачиваться от его рюкзака. Один раз по носу все-таки прилетело. Сергей Викторович не выдержал и придержал вертуна в камуфляже за плечо.

Тот резко обернулся, приоткрыв рот, но осекся и покраснел:

— Извините, товарищ гвардии подполковник…

Потом парень захотел было еще что-то сказать, но эскалатор внезапно закончился и толпа, бегущая к вагонам, их разминула.

Глаза у него были… Словно он вчера потерял друга.

Какое-то время Москвичев даже спиной чувствовал больной и отчаянный взгляд этого парня, но вот он вошел в вагон, и вагон тронулся и вот уже ласковый голос сообщает:

'Станция метро 'Достоевская' Следующая станция 'Садовая'. Переход на станцию…'

Ласковый голос не успел договорить, как Сергея Викторовича опять вынесло толпой на перрон станции.

Вообще-то Москвичев любил именно здесь выходить. Чтобы пройти до Невского по Марата, а оттуда уже на площадь Восстания. Чтобы…

Его вдруг толкнули и он, не удержавшись, толкнул плечом какую-то девочку лет семидесяти.

Да, именно так. Девочку.

А вы не знали, что у девочек возраста не бывает?

Виктория Павловна оперлась на трость, чтобы не упасть.

— Умоляю, простите, — неловко улыбнулся ей какой-то гвардии подполковник.

Она сухо, совершено по-ленинградски, кивнула ему в ответ и тяжело захромала дальше. Ноги…

После Блокады ее ноги так и не восстановились. Каждую весну и каждую осень они опухали и она с трудом шла в свою библиотеку — выдавать детям Жюля Верна и Конан-Дойля. Врачи ей еще в пятидесятых советовали сменить климат. Но как она могла сменить его, когда тут, в Ленинграде, осталась Юта и мама?

И четыре раза в год — в день смерти Юты, в день ухода мамы, в день снятия Блокады и в День Победы она шла по своему маршруту. От старого своего дома по улице Марата до Пискаревского кладбища. Виктория Павловна не знала — там ли Юта? Но там точно лежала мама.

Шли годы и девочка старела, но ходила и ходила вдоль Невы сквозь промозглый город, меняющий имена быстрее человеческой жизни.

Потом она ходила три раза в год — прости, Юта! потом два раза — мамочка, извини! — после один раз — простите, ленинградцы. Все простите! Сил больше нет…

Но в День Победы — обязательно.

Как бы тебе трудно не было — пройти тебе, Вика, надо. Ведь тогда ты смогла? Значит — сможешь и сейчас!

— ПОБЕДААААА! — заорал кто-то прямо над головой.

Виктория Павловна вздрогнула — она так и не перестала бояться резких звуков. Может быть, поэтому она выучилась на библиотекаря? Или потому, что так и не успела дочитать 'Приключения капитана Гаттераса'? А ведь она так и не смогла ту книжку прочитать… Слишком явственно Вика слышала хруст разрываемых страниц и шелест огня в печке…

Слишком жесток был холод, веявший от перелистываемых страниц.

А тот мальчик с погонами подполковника… Как он похож…

Да, мальчик. И пусть ему восемьдесят или около того.

А вы не знали, что у мальчиков возраста не бывает?

Вика медленно, переваливаясь словно утка, неспешно перешла Невский проспект. Ровно по тем следам, невидимо впечатавшимся в Ленинград. И пусть память подводит, но следы-то остаются.

Они на стенах. Они на душах. Они остаются в глазах детей и внуков. Уцелевших детей и выживших внуков.

Вот словно у тех пареньков в камуфляже и с рюкзаками за спинами.

Глаза у них… Как у наших… Такие же… Отчаянно-огнедышащие.

Она слегка улыбнулась — по-девичьи небрежно, и задела одного из них плечом — по-старчески осторожно. Тот вежливо отшагнул в сторону и чуть кивнул, мимолетом глянув.

Парень, возвышаясь над веселящейся толпой на голову, смотрел…

Да, Юди больным взглядом смотрел на людей, празднующих Победу.

Они — имеют право. Ведь это и их Победа. Да, вот этих вот менеджеров и работяг, журналистов и кассиров, банкиров и сантехников.

Это — их Победа. Ведь они — дети, внуки и правнуки пацанов, которые победили.

Это наша Победа. Она всегда будет нашей.

Но…

— Это не моя Победа, Андрюх, — внезапно сказал Юди. — Я свою войну еще не закончил. И моя Победа — еще впереди.

Бабушка, опершаяся было на поисковика рукой, и грустно улыбнувшаяся, уже исчезла в глубине Литейного.

Еж помолчал и хрипло ответил:

— Помолчи, Жень. Пойдем. Присядем.

Парни сели на лавочке, скинув тяжеленные рюкзаки. Змей отцепил фляжку. Нагло глядя в глаза полицаям, отвинтил крышку и глотнул. Потом молча передал Юдинцеву. Тот — Буденному, потом хлебнул Дембель и протянул Ежу. Тот помолчал.

— За Победу, мужики! — крикнул кто-то из толпы, шедшей на парад.

Еж кивнул и сделал большой глоток, звякнув металлической пробкой. За Победу. И за Белоснежку. Конечно. А как же?

Пора.

На вокзал, на поезд.

И они пошли навстречу толпе, радостно шагающей с георгиевскими ленточками на штанах и шариками в руках на Дворцовую.

Хватит думать. Не надо больше думать. Надо быть в одиночестве. Челюсти сжимаются так, что зубам больно.

Идут, расталкивая плечами толпу.

Господи, как же нам повезло, что у нас такие деды!

Как же нам повезло, что мы живы!

Какие же радостные у нас лица сегодня! И какие мелочные проблемы нас ждут завтра.

Как же нас еще много!

И все благодаря тому подполковнику, которого я задел рюкзаком на эскалаторе 'Ладожской' станции. Эх, знать бы… Как он воевал тогда? Где он воевал? А ведь он воевал. Одни нашивки за ранения чего стоят.

Вот и площадь Восстания. Вот и Московский вокзал. Пора домой. Пора домой…

Нет, еще надо посидеть. Посидеть, покурить, посмотреть на людей — всем Ленинградом идущими на главную площадь.

Праздновать.

Да. Праздновать. И правильно.

Парни сели на корточки, закуривая по предпоследней сигарету. Крайняя — будет на перроне. Когда Степка, Васька, Сашка, Захар, Юрка, Уксус и дядьВова привезут 'груз двести'.

А рядом стоят три старика и обнимаются. Да какие они старики? Мужики! Просто немножко постарели. Вот этот, например, подполковник который…

О!

Так это ж…

Еж бросил взгляд на часы. Еще есть время и он встал, подойдя ближе, чтобы услышать. Рев толпы и грохот музыки перебивают ветеранов, но он попытался слышать, и хоть что-то услышал:

— Серега! А помнишь!

Подполковник, гремя медалями, хлопает по плечам капитана:

— Так точно, товарищ политрук! А ты, Павлов, как?

А потом они стоят, обнявшись втроем и говорят, говорят о своем, поправляя друг друга:

— Да миной тогда тебя накрыло!

— Снайпер это был, только косой, товарищ политрук, после мины я бы…

— А твой осколок как, лейтенант?

— Да так и похоронят с ним, товарищ политрук…

— Кондрашова жалко…

— Так кабы не лейтенант Кондрашов, мы бы с Павловым…

И вздох тонет в реве толпы:

— Волховскому фронту — ура?

— УРАААААА!!!!

И пусть они кричат, то ли наобум, то ли наугад — совершенно не зная, кто командовал этим самым Волховским фронтом, и где этот фронт был и что он делал — это сегодня не главное.

Сегодня главное — УРА.

'Имеем полное право', — думал про себя Андрюха Ежов.

Ведь Мы — дети и внуки тех, кто победил. И не надо тут вздохов, что не заслужили.

Мы многое, что не заслужили.

Но Победу надо помнить. Чтобы помнить — необязательно служить.

Там, где не помнят Победу — начинается смерть.

Ведь это нас с вами убивали.

Шесть миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч сто раз убивали нас на полях боев от Москвы до Берлина. Мы умирали в медсанбатах, сгорали в танках, падали с небес.

А еще три миллиона триста девяносто шесть тысяч четыреста раз нас травили собаками и морили газами в Треблинках, Освенцимах, Бухенвальдах и прочих безымянных шталагах.

И…

И — тринадцать миллионов шестьсот восемьдесят четыре тысячи шестьсот девяносто два раза нас сжигали в Хатыни, расстреливали в Бабьем Яру, вешали в Смоленске…

Но мы — живы.

Ведь русский народ это — мы.

Русский народ — это ты.

Я — русский народ.

Это меня убивали, морили, сжигали, вешали.

Но я — жив.

И я помню.

Война приходит туда, где ее забывают.

Но я ее помню.

Иначе, эта кровавая сука вернется.

И мы закончим эту войну.

А кто, кроме нас?