Наступила весна, нежные свежие побеги пробивались между прошлогодними увядшими стеблями. В саду и в живой изгороди тянулись к свету примулы, на голых ветвях распускались новые листочки. Природа возвращалась к жизни.

Едва вернувшись в Лондон, Алекса снова уложила вещи и уехала в аэропорт Хитроу. Она отправилась в африканскую пустыню. Это был тяжелый тур: переезды на джипе по бескрайним просторам саванны, сон в мешках под открытым бездонным небом, усыпанным звездами.

Днем солнце нещадно палило и слепило так, что было невозможно понять, движется джип вперед или нет. И тем не менее каждый день они продвигались немного дальше. Наконец добрались до цели путешествия – развалин древнего города.

Алекса стояла и смотрела на остатки жилищ, когда-то заполненных людьми, каждый из которых жил своей жизнью, своими ожиданиями, надеждами и мечтами, переносил невзгоды и потери. Эти мысли стучали в голове и слагались в строки стиха:

«Ведь этот мир… не знает, в сущности, ни света, ни страстей, ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья…»

«Дозволь нам, о любовь, друг другу верным быть…» [20]

Она тоже не знает сострадания и может лишь позавидовать поэту, у которого был кто-то, кому он хранил верность, и кто был верен ему.

За городскими руинами расстилались пески. Алекса стояла, глядя на бескрайнюю пустыню, и думала о том, как она одинока и несчастна.

Вдруг у нее возникло новое решение. Одиночество не должно длиться бесконечно, иначе она умрет. Она должна найти силы и вырваться из замкнутого круга. Однажды, когда погибли родители, она смогла это сделать. Она нашла силы начать новую жизнь. И сейчас сможет, чего бы ей это ни стоило.

Поэтому к концу тура, когда джип вернулся на базу, она не поехала в аэропорт с остальными путешественниками, а нашла маленький пансион, недорогой, но вполне приличный, и остановилась там. Каждый день, взяв альбом, краски и карандаши, она отправлялась рисовать. Чтобы не привлекать к себе внимания и укрыться от любопытных мужских глаз и от солнца, она надевала просторное длинное платье, а голову повязывала платком. Местные считали ее ненормальной, но не одолевали.

Она рисовала застывшие очертания безжизненной пустыни, и постепенно непроходящая боль отпускала, пока не исчезла совсем.

Неужели боль совсем ушла? Кто знает? Может, помогли рисунки, сделанные в пустыне? Алекса была довольна своей работой. Рисунки, сдержанные и неприкрашенные, получились хорошие.

И лишь после этого она упаковала вещи и отправилась домой. Жильцы, которым она на полгода сдала квартиру, съехали, но Алекса решила туда не возвращаться, опасаясь, что ее затянет водоворот воспоминаний. К тому же она знала, что не сможет вести прежнюю жизнь. Она продаст квартиру, уедет из Лондона и посвятит себя работе.

Оказалось очень тяжело войти в квартиру, увидеть знакомую обстановку, заставить себя не думать о том, что она здесь пережила. Не распаковывая багаж, она оставила чемодан и папку с рисунками в спальне и быстро приняла душ, чтобы освежиться после долгого перелета. Затем переоделась в серые брюки и нежно-голубую трикотажную блузку, собрала волосы в обычный аккуратный пучок, взяла сумку и спустилась вниз.

Нужно заполнить продуктами пустой холодильник, а на обратном пути она зайдет в риелторское агентство – но не в то, которое купил Гай – и договорится о том, чтобы немедленно выставить на продажу квартиру. Вечером она определится со своими финансами, чтобы понять, на что может рассчитывать в будущем. В какой-то момент ей придется сообщить Имоджен, что она вернулась, но вначале она решит, как ей жить дальше. Задумавшись, она вышла из подъезда и стала спускаться по лестнице, ведущей к тротуару.

– Мисс Харкорт…

У дома на обочине стоял автомобиль, и из него вышел мужчина. И автомобиль, и мужчина были ничем не примечательны.

– В чем дело? – удивилась Алекса.

– Я работаю в охранном агентстве, – сказал мужчина и показал удостоверение известной фирмы. – Моя клиентка просит вас с ней встретиться.

– Какая клиентка?

Алексу охватил страх.

– Мадам де Рошмон, – прозвучало в ответ.

Алекса похолодела. Мадам де Рошмон. Жена Гая.

Господи! Неужели она попусту потратила столько времени, освобождаясь от прошлого, чтобы ее подкосило первое же напоминание о том, что уже не является частью ее жизни?

Почему несчастная жена Гая просит о встрече? Зачем?

«Как она узнала о моем существовании? Как могла узнать, что сегодня я буду выходить из дома?»

– Каким образом, – холодно осведомилась Алекса, – мадам де Рошмон узнала, где я живу?

Мужчина с невозмутимым видом – вероятно, он привык к «неудобным» вопросам – ответил:

– Когда ваши жильцы уехали, мисс Харкорт, то квартира была взята под наблюдение на случай, если вы вскоре вернетесь. Так и случилось – вы вернулись.

Алексу передернуло. В общем, не важно, каким образом жена Гая нашла ее. Вопрос в другом: почему Луиза де Рошмон хочет с ней встретиться.

Алекса похолодела – ее вдруг осенило: «А если она думает, что, вернувшись в Лондон, я снова сойдусь с Гаем? Она этого боится?»

Неужели эта бедная девочка каким-то образом узнала, кто была последняя любовница ее мужа? И, зная, что собой представляет ее муж, решила, что он вполне может продолжать связь с этой женщиной и после свадьбы?

Алексе казалось, что она провалилась в ледник. Вдруг у всех этих «наблюдателей», охранников и частных детективов была ее фотография? Весьма вероятно. А это значит, что Луиза узнала в ней ту самую женщину, случайно встреченную ею на благотворительном приеме.

Но независимо от того, видела Луиза фотографию Алексы или нет, Алекса точно знала – она не допустит, чтобы новобрачная Гая плохо о ней думала. Гай сколько угодно может изменять жене, но она здесь ни при чем! И кто бы из них ни шпионил за ней, она сейчас же положит этому конец.

– Где ваша клиентка? – спросила Алекса мужчину.

– Мадам де Рошмон сейчас в Лондоне, мисс Харкорт, – бесстрастным тоном исполнительного служащего, ответил он. – Она высказала пожелание увидеться с вами сегодня днем.

Что ж, надо покончить с этим раз и навсегда. И забыть.

– Хорошо.

Она села в машину, и они поехали в сторону Холланд-парка, мимо Кенсингтона, затем дальше к фешенебельным площадям Белгрейвии. Машина подъехала к большому особняку с террасой. Алекса знала, что в этом районе жили исключительно самые богатые люди. Но ведь Гай де Рошмон принадлежал к когорте избранных.

«Я знала, что он богат, но едва ли давала себе в этом отчет», – подумала Алекса, выходя из машины.

И еще подумала о том, каким потрясающим любовником был Гай. Вспомнила, как он нежно обнимал ее, как засыпал и просыпался рядом с ней. Как улыбался ей, как они разговаривали об искусстве, истории, культуре. Как они сидели у нее в комнате: он проверял электронную почту и просматривал деловые бумаги, а она в это время смотрела по телевизору документальные фильмы или читала книгу. Все было обыденно, но какими же бесценными казались эти минуты и часы.

Знакомая боль полоснула сердце. Она должна заставить себя по-другому думать о Гае, оценивать его таким, каков он в действительности. Прежде всего, он женатый мужчина, чья жена – юная и наивная – наверняка страдает, думая, что ее муж вновь сошелся с прежней любовницей. Она заслуживает того, чтобы ее разуверили. И сделать это может только Алекса.

Алекса поднялась по широкой лестнице, вошла в огромный холл. Как тяжело сделать то, что ей сейчас предстоит! Но решение принято, и отступать нельзя. Высоко подняв голову, Алекса прошла за прислугой по изящной лестнице на второй этаж.

Ее пригласили в просторную гостиную, обставленную в стиле Людовика пятнадцатого. Она остановилась, и глаза сами заскользили по стенам. Какие картины! Фрагонар, Ватто, Буше, Клод, Пуссен… Какое буйство живописи рококо! Дамы в пенах шелка и атласа, кавалеры, также пышно разодетые. Фантазия вычурности в сочетании с тонкостью деталей, позволяющих почувствовать богатство материи, оттенки фруктов и цветов.

Сзади раздался голос:

– Рококо больше не в моде, но, признаюсь, мне оно очень нравится. Отражает все самое прелестное в живописи.

Голос, произнесший эти слова, был безукоризненно смодулирован, с легким французским акцентом. И не похож на голос молоденькой девушки, с которой Алекса столкнулась в дамском туалете на благотворительном вечере. Она повернулась.

Женщина средних лет, но с фигурой тридцатилетней, модно одетая, стояла у огромного мраморного камина на обюссонском ковре между двумя обитыми шелком диванчиками. Платье на ней от кутюрье – это Алекса сразу разглядела, – на шее перламутровое, в несколько ниток, ожерелье. Подкрашенные волосы уложены в изящную прическу, на лице – безукоризненный макияж.

А глаза… Глаза зеленые как изумруды.

Алекса, не мигая, смотрела на нее.

– Да, – сказала дама, заметив удивление Алексы, – мой сын унаследовал цвет глаз от меня.

Ее сын? Алекса нисколько не сомневалась, что мадам де Рошмон – это жена Гая.

Женщина, которая была не женой Гая, а его матерью, – да и могла быть только его матерью – сделала несколько шагов навстречу Алексе и протянула руку. Алекса, тоже шагнув вперед, пожала ее.

– Садитесь, пожалуйста, мадемуазель Харкорт.

Мадам де Рошмон указала на шелковый диван, а когда Алекса села, опустилась на диван напротив. Зеленые глаза окинули Алексу быстрым, пытливым взглядом – наружность гостьи произвела на хозяйку благоприятное впечатление.

Алекса терялась в догадках. Что происходит? Зачем матери Гая понадобилось ее увидеть?

– Благодарю вас за то, что пришли, мадемуазель Харкорт. Я давно хотела с вами познакомиться.

Алекса в замешательстве молчала, не зная, что сказать. Спустя секунду она наконец поняла, зачем ее пригласили.

– Я хотела лично поблагодарить вас, – продолжала мадам де Рошмон, – за портрет Гая. Он подарил его мне в прошлом месяце на день рождения, и я осталась очень довольна.

– Я… я рада, – выдавила из себя Алекса.

– Я весьма благодарна вам за это.

В голосе матери Гая послышалась странная и непонятная интонация.

Наступила пауза. Мадам де Рошмон молча смотрела на Алексу, а у Алексы создалось впечатление, что ее оценивают.

– Вы ведь путешествовали, не так ли? – прервала молчание мадам де Рошмон. – На Востоке? Неожиданный маршрут для молодой женщины.

– Я… я хотела чего-то нового, – снова выдавила Алекса.

Странно, что мать Гая озаботилась тем, чтобы узнать, где Алекса провела несколько недель.

– Обычно в эти места молодые женщины не стремятся, – заметила мадам де Рошмон.

– Ко мне относились с уважением, мадам. Я постаралась не привлекать к себе внимания, а люди, у которых я жила, были ко мне очень добры.

– Вы долго там пробыли?

– Я работала, мадам. Рисовала. У пустыни своя особая красота.

– Конечно. Вы собираетесь выставляться?

Алекса покачала головой:

– У меня весьма скромные способности. Занятие портретной живописью обеспечивало меня материально.

Алексу удивляло, как ей удалось, преодолевая сумятицу в голове, поддерживать нормальный разговор.

– Вы недооцениваете себя, мадемуазель.

Голос мадам де Рошмон прозвучал немного загадочно.

Алекса по-прежнему ничего не понимала. Она перевела взгляд на картину Клода над камином, изображавшую мифологическую сценку на лоне природы.

– Видите ли, мадам, перед одним-единственным шедевром все остальное меркнет.

Мать Гая кивнула и сказала:

– Тем не менее скромности может сопутствовать весьма основательный природный дар. Портрет Гая, написанный вами, это подтверждает. Вы очень удачно уловили сходство.

Алекса с трудом сглотнула слюну, вспомнив все, что было связано с этим портретом.

– Спасибо, – тихо ответила она, опустив глаза, у нее не было сил смотреть на мать Гая.

– Мадемуазель, а не согласились бы вы написать и мой портрет?

Алекса подняла голову:

– Я… простите меня. Нет.

Ответ прозвучал отрывисто.

– Нет?

Выгнутые брови мадам де Рошмон слегка приподнялись.

Алекса покраснела. Больше всего ей хотелось встать и уйти.

– Простите, – повторила она.

– Может быть, мадемуазель, вы мне объясните – почему.

Это было сказано вежливо, но с надменностью в голосе.

Ясно. Такая великосветская дама, как мадам де Рошмон, не привыкла к неприкрытым отказам, особенно если предложение настолько лестно.

Алекса сжала губы. Что ответить?

– Мадам, я больше не рисую портретов. Мне очень жаль.

– Понятно. Я права – портрет моего сына был последним, написанным вами портретом?

У Алексы перед глазами возник, как живой, демонический портрет – двойник того портрета, который Гай подарил на день рождения матери.

– Да. Это так, – ответила она. – Это был коммерческий заказ.

– Разумеется. Зачем еще вы стали бы писать портрет моего сына, мадемуазель?

Алекса перевела взгляд на картину Клода – маленькие фигурки на широком лугу. Одна из фигур сливалась с пейзажем. Это Дафна в тот момент, когда она превращалась в лавровый куст, чтобы спрятаться от Аполлона.

«Я тоже убежала, стала затворницей, прячась от жизни. От Гая. От того, чего он хотел от меня».

Алекса отвернулась от картины и встретилась глазами с матерью Гая. И – о, ужас! – поняла: его мать знает… знает, кем она была для ее сына. Она побледнела, ее охватила паника. Она вскочила. Ей надо скорее уйти. Прямо сейчас.

– Простите, мадам де Рошмон, но я должна уйти.

Мать Гая продолжала сидеть.

– Прежде чем вы уйдете, я бы хотела попросить вас оказать мне любезность.

Как странно звучит ее голос! Но нужно уходить. Бежать!

– Простите, но я действительно не смогу согласиться на заказ, о котором вы говорили… – торопливо произнесла Алекса.

Мадам де Рошмон повелительно приподняла руку, заставив Алексу умолкнуть.

– Это не любезность, а скорее просьба, – сухо произнесла она. – Я бы хотела, чтобы вы полетели во Францию. И поговорили с Гаем.

Алекса оледенела. Не ослышалась ли она? Неужели мать Гая это сказала? Но почему, о господи?

Слова застряли в горле. Те слова, что невозможно произнести. В особенности перед этой внушающей благоговение дамой – матерью Гая, которая знает все об их с Гаем отношениях. Но надо что-то сказать…

– Это невозможно, – наконец сказала Алекса безжизненным, каменным голосом.

– Почему?

– Полагаю, мадам, что вы согласитесь со мной – это было бы не comme il faut. [21]

Зеленые глаза, так похожие на глаза, в которых она когда-то тонула, удивленно расширились.

– Я вас не понимаю, – сказала мать Гая.

Алекса сжала руки и посмотрела прямо ей в глаза:

– Но ваша невестка поняла бы, мадам.

Мадам де Рошмон тоже смотрела прямо в лицо Алексы.

– Вы должны простить мою настойчивость, – сказала она, – но это совершенно необходимо. Вы должны поговорить с Гаем.

– Я уже сказала все, что сочла необходимым.

Алекса отвернулась. Это сюрреализм какой-то! Она стоит перед матерью Гая, а та почти приказывает поговорить с ее сыном.

– Но всего, что следовало вам сказать, мой сын не сказал вам, – продолжала мадам де Рошмон. – Вот почему вы должны полететь во Францию и поговорить с ним.

Алекса забыла об официальности.

– Простите, если я покажусь невежливой, но я вообще ничего не понимаю. Зачем я сюда пришла? Что вы от меня хотите? И почему? Буду с вами откровенной. Вы ведь знаете о моих отношениях с вашим сыном – они вышли за рамки «клиент-художник». В прошлом году у нас с Гаем была непродолжительная связь. И все. Для него это мало значило. Он сообщил мне о своей помолвке и в тот же день оборвал наши отношения. – Алекса удержалась и не упомянула, что Гай попытался их возобновить. – Мадам, наши отношения закончились. Смею вас уверить, что с моей стороны…

И снова повелительный жест заставил ее замолчать.

– Все, о чем я вас прошу, это уступить моей просьбе и поговорить с моим сыном.

– Зачем?

Алекса с вызовом вскинула подбородок.

– Ради будущего счастья моего сына, – ответила мадам де Рошмон.

– Его счастье, мадам, не имеет ко мне никакого отношения. Я надеюсь… я надеюсь, что он будет счастлив в браке.

– И я тоже надеюсь, мадемуазель Харкорт. Любая мать желает этого для своего ребенка. Вот почему очень важно, чтобы вы поговорили с Гаем.

Она встала и направилась к двери, и Алекса последовала за ней.

– Это не отнимет у вас много времени. Машина доставит вас в аэропорт, а через два часа вы уже будете в замке.

– Мадам, я не могу…

Мать Гая остановилась и повернулась к Алексе.

– Пожалуйста, – произнесла она.

Что-то в ее лице, глазах заставило Алексу остановиться и сказать:

– Хорошо, раз вы настаиваете. Я не понимаю, почему вы так решили… и не могу предположить, к чему это приведет.

– Я думаю, что жена Гая сочла бы, что это поспособствует ее браку.

Понятно. Теперь Алекса все поняла. Мадам Гай де Рошмон необходимы уверения Алексы в том, что она не представляет угрозы ее семейной жизни. И, чтобы ее успокоить, женщина, которая подозревается в любовной связи с ее мужем, должна прилететь к ним и по просьбе Гая сказать жене – которая каким-то образом узнала об Алексе, – что она не любовница ее мужа.

– Я сделаю это, мадам, – заявила Алекса, – но лишь при условии, что у меня в дальнейшем не будет никаких контактов с кем-либо из вашей семьи. Простите, если это звучит грубо, но моя жизнь изменилась и возврата к прошлому нет.

– Как пожелаете, мадемуазель. Пойдемте.

В коридоре их ждал слуга, которому мать Гая что-то сказала по-французски. Затем протянула руку Алексе:

– Благодарю вас.

Алекса нехотя пожала ей руку и в оцепенении последовала за слугой вниз по мраморной лестнице.