Какую же связь имеет все это с христианским служением в эпоху постмодернизма? Позволю себе кратко обобщить все сказанное мной в начале главы. Нам пришлось лицом к лицу столкнуться с тем, что реальность далека от наших представлений о ней. Все, ранее именовавшееся бесспорными фактами, оказывается чьей–то пропагандой. Мы с удивлением обнаруживаем, что независимая личность, которая столь высоко ценилась в XVIII — ХХ веках в западном мире вообще, и в некоторых направлениях христианства в частности, разрушилась и превратилась в беспорядочное смешение противоборствующих сил и внутренних импульсов. На наших глазах постмодернистское мышление одно за другим опровергло всеобъемлющие повествования, определявшие модернистское {в том числе и современное ему христианское) мировоззрение. Мы оказались за огромным виртуальным «шведским столом», где можно пробовать все, что приглянулось.

Как же нам нести в этот мир Христово евангелие? Ведь нельзя просто «выплеснуть» на него истинное учение. Так можно либо сломать человека, либо навсегда его оттолкнуть. Но отсутствие такой возможности само по себе неплохо, поскольку служение благочестия никогда не подразумевало стремления бросаться догматами вероучения. Оно предусматривает более цельный подход. Наряду с тем, что со времен модернизма принято называть «открытым» изложением «истины», в благочестии должны быть задействованы традиции, символы и повествования. Мне приходит на ум наставление Св. Франциска своим ученикам, посылаемым на служение: «Проповедуйте евангелие всеми доступными средствами, — говорил он им, — а когда это совершенно необходимо, можно даже воспользоваться словами». Размышляя о способности символов выходить за пределы того, что можно выразить словами, я вспоминаю высказывание одной из величайших балерин в истории человечества. После ее великолепного выступления кто–то набрался смелости и спросил, что означал ее танец. Ее ответ был прост, но весьма многозначителен. Она сказала; «Если бы я могла описать это словами, мне незачем было бы выходить на сцену».

Я думаю, что если эпоха постмодернизма действительно ознаменовала собой смерть модернистского общества, многие из нас вскоре ощутят свое сходство с учениками, направлявшимися в Эммаус. Мы, западные христиане, столь глубоко проникнувшиеся идеями модернизма, потрясены вестью о его скоропостижной кончине. Давайте же прислушаемся к голосу таинственного незнакомца, возникшего на нашем пути, дабы разъяснить, почему все должно было произойти именно так. Пусть он расскажет нам о новом мире, в рождении которого мы призваны принять участие. В ответ на вызов, бросаемый нам постмодернизмом, мы не должны со слезами устремляться назад в объятия модернизма. Устами критиков–постмодернистов Бог выносит свой приговор безрассудным заблуждениям и эгоистичной самонадеянности модернизма. Посему, нам надлежит с молитвой трудиться над тем, чтобы стать частью возрожденного Богом нового мира. Мы с вами живем в ) условиях великого культурного перелома. Христианское служение в наше время должно стать средством, с помощью которого Церковь возьмет инициативу в свои руки и направит человечество на путь истины.

Итак, нам необходимо посвятить себя служению, которое отражало бы сущность христианства: в нас и через нас изливается любовь Божья во Христе. Если это происходит, значит наше служение не пострадало от нападок критиков — приверженцев герменевтики подозрения, — с предубеждением взирающих на всякое слово, претендующее на истинность. История о Боге, Израиле, Иисусе и мире должна звучать в наших устах истинным метаповествованием о целительной самоотверженной любви. Всей своей жизнью мы должны свидетельствовать о том, что мы воистину умерли и воскресли со Христом, и наше «я», распавшись на части, было вновь собрано воедино не идеями, которые навязывает нам мир, но Божьим духом.

Люди, нашедшие в повествовании самих себя и выбирающие направление своей жизни в соответствии с символами, имеют особое призвание. Оно является неотъемлемой частью истины, и мы лишь тогда способны понять Бога (насколько это вообще возможно), когда история, символы и повседневная практика находят достойное отражение в пашей жизни, когда мы вместе с псалмопевцем проходим путь от отчаяния к хвале и ликованию, когда мы печально бредем по дороге в Эммаус, но, внимательно вглядевшись в Писание, внезапно ощущаем огонь в своих сердцах. Преломляя хлеб, мы понимаем, что Бог незримо присутствует с нами во Христе, и почувствовав удивительный прилив сил, мы спешим поделиться благой вестью с ближними,

Итак, я убежден, что культурный кризис, охвативший современный западный мир, нельзя расценивать как временное явление, не заслуживающее серьезного внимания. Постмодернизм может зачастую находить нелепые и эфемерные выражения, однако критика самонадеянности, присущей индустриальному миру, в том числе и современному ей христианству, направлена точно в цель. Ни в коем случае нельзя делать вид, будто ничего не происходит, цепляясь за отжившую эпоху в любых ее проявлениях, поскольку признание справедливости подобной критики для многих равносильно содействию разрушительным силам. С таким же успехом двое учеников могли бы сделать вид, будто Иисус не был распят и злобные и жестокие римские солдаты не убивали его. Чтобы продолжать хранить в душе прежние мечты, им пришлось бы отвергнуть истину. Утверждение, что солдаты действительно убили Иисуса, отнюдь не предполагало одобрения их поступка. Оно означало лишь признание свершившегося факта.

Вместе с тем нельзя формировать христианское мировоззрение на основе самого постмодернизма. Наша задача — отыскать в современном обществе эквивалент воскресения. Путь назад к легким ответам модернизма закрыт для всех, будь то католики, протестанты, фундаменталисты или либералы. Нам остается лишь двигаться вперед — в мир, где Бог творит новую историю. Сохраняя верность символам смерти и воскресения, смиренным традициям благочестия, мы привносим их в контекст нового, многослойного общества, сами обогащаясь свежими мыслями и доводами, глубже проникая в суть вещей. О, бессмысленные и медлительные сердцем, чтобы познать замысел Божий! Разве не надлежало модернистскому пониманию христианства умереть, дабы явить нам свежий взгляд на истину, представляющую собой не набор доктрин и теорий, а личность обитающую в сердцах множества людей?

Когда же, наконец, мы осознаем, что место христиан — в передних рядах строителей мира, грядущего на смену постмодернизму. Экзистенциональная тревога, охватившая индивидуум 1960–х годов, в 1990–х годах охватила все человечество. Люди, не сумевшие найти опору в жизни в 1960–е годы, в 1990–х сформировали общество, лишенное прочного основания. Какой же должна быть реакция христиан на все это? Мы призваны нести в мир Божью любовь, прошедшую долиной смерти, чтобы вернуться к жизни. Постмодернистскому мировосприятию не хватает именно любви. Характерная для постиндустриальной эпохи герменевтика подозрения по сути полностью отрицает возможность существования созидательной животворящей любви. Ответ на это находится в смерти и воскресении Христа; Бог–Творец всего сущего открылся нам в жертвенной любви, которой не в силах коснуться тление герменевтики подозрения. Он явился нам в Личности, обретшей себя в самоотвержении, в Истории, повествующей лишь об исцелении и возрождении, и, наконец, в Реальности, понимание которой открывает новые горизонты познания возможность любить и быть любимыми.

Сейчас, на рубеже веков, мы можем поведать об этом обделенному любовью миру. Именно в этом, по моему убеждению, заключается наше призвание; рассказывать людям истинную историю и жить в соответствии с символами, являя ближним сущность христианства. Сегодня и мы сами, и наше служение в мире Божьем должны стать ответом на безмолвную молитву не одного смятенного псалмопевца, но целого рода человеческого, а с ним и всего творения: «Пошли свет Твой и истину Твою; да ведут они меня и приведут на святую гору Твою и в обители Твои», И когда нас самих озарит свет истины и удивительной славы Божьей, воплотившейся в Иисусе Христе, мы сможем дать ответ разочарованному миру и тому отрезку собственной души, который все еще пребывает в смятении; «Что унываешь ты, и что смущаешься? Разве не надлежало этому случиться? Уповай на Бога, ибо мы будем еще славить его, спасителя моего и Бога моего». Мы призваны нести миру эту весть не только словами, но и поведением, а также символическими действиями, в полной мере открывающими для нас целительную любовь Бога.

Возвращаясь к истории Эммауса, позволю себе закончить главу притчей. Действие ее происходит на фоне одного из величайших символов светской философии модернизма — стихотворения Мэтью Арнольда «Дуврский берег». В нем Арнольд уже в конце Х1Х века говорил о том, что так называемое «море Веры» опустело. Наступил отлив, и мы слышим лишь а(стенающий зов небытия» далеких вод, оставаясь в мрачной тьме, где по пророческому выражению Арнольда находится «гуща схватки первозданных сил».

Два атеиста по пути домой размышляют о происходящем в современном мире. Мечты о прогрессе и просвещении утратили свою привлекательность. Критический настрой постмодернизма положил конец прежнему миропониманию.

Продолжая свой путь по дороге, ведущей к дуврскому берегу, наши приятели оживленно спорят о том, как могли произойти подобные вещи. Почему повествования, в соответствии с которыми жили многие поколения людей, так нас разочаровали? Чем заменить далеко не однозначные символы нашей культуры? Что нам делать теперь, когда на всякой идее прогресса лежит клеймо «Вавилонской башни»?

В их разговор, оставаясь неузнанным, вступает Иисус. (К счастью, они не догадываются, кто говорит с ними. Ведь модернизм научил их вообще не доверять религии, тогда как эпоха постмодернизма восстановила в правах такое их множество, что Иисус оказался лишь одним из десятков модных гуру.) «О чем это вы рассуждаете, — спрашивает он собеседников, — и отчего вы так опечалены?» Один из них отвечает: «Неужели ты единственный, кто еще не осознал всю трагичность двадцатого века? Ницше, Фрейд и Маркс были совершенно правы. Мы восстали на битву за то, чтобы навсегда покончить с войнами, и с тех пор не видим вокруг себя ничего, кроме кровопролития. Мы приветствовали сексуальную революцию, и теперь повсюду распространился СПИД, а семьи распадаются невиданными темпами. Мы стремились к обогащению, но из–за необъяснимых экономических спадов половина земного шара оказалась парализованной долгами. Нам все доступно, но мы уже не помним, почему нам этого хотелось. Наши мечты потерпели крушение, н никто больше не знает, кто вообще такие «мы». Л теперь даже церковь предала нас, заменив духовное наставление проповедью вселенского политического равноправия».

«О бессмысленные, отвечал им Иисус. — Сколь медлительны ваши сердца, чтобы веровать всему, что заповедал вам Бог–Творец! Разве не слышали вы о премудрости его творения и о его замысле возрождения рода человеческого.' О том, что он сам пребывал среди людей в истинно человеческом облике? О его смерти, навсегда положившей конец господству зла? Разве не слышали вы о том, что он и сегодня продолжает Духом своим трудиться над созиданием новой человеческой семьи, где царят покаяние и прощение грехов, дабы свергнуть господство оружия, секса, денег и жажды власти?» И начав от Моисея и всех пророков и апостолов он изъяснял им сказанное о нем во всем Писании.

И вот наконец перед ними дуврский берег. После «отлива» модернизма море веры вновь наполнилось водами постмодернистского «прилива», доказавшего правоту высказывания Честертона о том, что, разуверившись в Боге, люди не теряют веры как таковой. Скорее они начинают верить во все и вся. На берегу стояла толпа голодных людей, вышвырнувших когда–то свой хлеб в отступающие воды модернизма и обнаружившие, что долгожданный прилив не принес им ничего, кроме жуков и камней. Двое путешественников неуверенно потянулись за корзинкой с едой, прекрасно осознавая ничтожность своих запасов. Иисус нежно взял ее из их рук, и, двигаясь вдоль берега, в считанные минуты накормил собравшихся. Тогда открылись у них глаза, и они узнали его. Но он стал невидим для них. И они сказали друг другу: «Не горело ли в нас сердце наше, когда он говорил нам на дороге о создателе и его творении, и о его победе над злом?» Тогда они поспешили рассказать друзьям о происшедшем на пути, и как он был узнан ими в преломлении хлеба.

По сути дела, это даже не история. Это пьеса, сцена из реальной жизни, Причем роль Иисуса предназначена для нас с вами. Именно в этом заключается христианское служение в постмодернистском мире. И если у кого–то возникает желание подробнее узнать, на чем оно основано или что конкретно оно означает на практике, в последней главе своей книги я попытаюсь, по крайней мере, указать верное направление.