У него перехватило дыхание, едва он понял, что Аманда хочет его. Она его хочет! Майлс был слишком опытен, чтобы не понять это. И он обнял ее, хотя Аманда сделала неловкую попытку вырваться.

— Для начала я хочу вам сказать, что мне никто не платит за то, что я делаю в постели.

— Но вам же заплатили за то, чтобы вы сопровождали меня на прием...

— За сопровождение да, но только за сопровождение. Неужели вы и в самом деле думаете, будто мне платят за любовь?

Когда он заставил ее встретиться с ним взглядом, Аманда вся затрепетала.

— Я хочу тебя, — прошептал он, прижимая губы к ее губам.

— Нет...

В ее ответном шепоте он услышал надежду.

— Почему? Из-за мужа?

Аманда содрогнулась, и ее хрупкость, почти невесомость, которую он ощущал, сжимая в объятиях, пробуждала в нем желание, какого он уже давно не испытывал. Майлс хотел ее и хотел немедленно. Он поцеловал ее. Аманда не ответила. Прошло много времени, прежде чем она позволила себе разомкнуть губы и неловко обнять его, отчего Майлса переполнила едва ли не отеческая нежность к несчастной женщине.

Даже у семнадцатилетней девчонки опыта больше. Майлс чувствовал, как у него ноет сердце из-за ее бессмысленно потраченных лет. Он должен дать то, чего она была лишена, показать, какой она может и должна быть, чего она заслуживает...

Он заглянул ей в глаза.

— Я хочу отнести тебя в постель... Сейчас.

На мгновение показалось, что она откажет, и Майлс был готов к этому... Проглотив застрявший в горле комок, она посмотрела на него с недоумением.

— Я... — Голос у нее сорвался. Майлс ничем не мог ей помочь, хотя очень этого хотел. — Я ни с кем не спала. Мой муж...

Она не смотрела на него, но он понимал, о чем она думает, чего ждет. Аманда подняла на него испуганный взгляд.

— Вам не смешно? Женщина в моем возрасте все еще... — Губы у нее скривились в невеселую усмешку. — Все еще девственница... Ни один мужчина до сих пор не захотел...

Майлс прижал палец к ее губам.

— Мне все равно, было у тебя сто мужчин или не было ни одного. Я так хочу тебя, что мог бы взять прямо тут, где мы сейчас стоим. Неужели ты не видишь, что делаешь со мной?

Он схватил ее руку и показал, что говорит правду, глядя, как горячая волна заливает ее лицо.

Аманда со стоном подалась к нему, и Майлс понес ее наверх, чувствуя, как громко и быстро бьется у нее сердце.

Спальня была убрана в том же модернистском духе, и Майлс подумал, что предпочел бы лежать с ней под тяжелым пологом, снимая одну за другой ее одежды.

Аманда замерла, увидев его голым, и, хотя ничего не сказала, Майлс понял, как она испугалась... Не столько его, сколько себя. В спальне было прохладно, и, укрывшись одеялом, Майлс принялся гладить и ласкать Аманду, пока она не согрелась и не затрепетала от его прикосновений.

Ему очень хотелось подарить ей такое наслаждение, чтобы оно вытравило в ней память о прошлом. Стараясь поменьше думать о себе, он использовал все свои знания и все свое искусство, чтобы пробудить в ней желание. Не обращая внимания на неподвижность Аманды, Майлс гладил ее маленькие груди с темными сосками, целовал узкие плечи. Языком он коснулся стремительно бившейся жилки на шее, и, пока целовал ее, под ладонями затвердели ее соски. Майлс услышал тихий стон, сорвавшийся с губ Аманды. Когда его губы коснулись ее груди, она уже обнимала Майлса за плечи и тихонько вскрикивала.

Майлс взял в рот один сосок, нежно провел по нему языком, потом другой, стараясь не напугать и не причинить ей боль. Он вел себя так, словно впереди была вся жизнь, потихоньку пробуждая в ней желания, так что она даже не заметила, как забыла о своем страхе.

Когда он раздвинул ей ноги, Аманда вновь напряглась, но Майлс успокоил ее поцелуем.

Несмотря на возбуждение, Аманда не могла расслабиться, и Майлс чувствовал ее подсознательное сопротивление, отлично понимая, что причинит ей боль, если попробует проникнуть в нее. Его собственная плоть требовала удовлетворения. Ничего, со временем он научит ее всему, а пока внимание Майлса было сосредоточено на том, чтобы доставить удовольствие ей. Наконец-то тело Аманды задвигалось, повторяя движения его руки, и Майлс с жадностью поцеловал ее, проникая языком в рот и не отпуская до тех пор, пока она не ответила на его порыв. Аманда была готова принять его. Выгибая спину, она прижимала соски к его ладоням, требуя ласк, и он охотно отвечал на ее требования. Взяв один сосок в рот, Майлс стал потихоньку покусывать его, пока не услышал слабый стон. Тогда он сжал его крепче.

От ее тела полыхнуло жаром, и Аманда выгнулась, чтобы облегчить путь его руке. Майлс стал целовать ее живот, потом опустился ниже, и, едва его губы коснулись чуть повлажневшей плоти, она опять напряглась. Но Майлс, требовательно лаская ее языком, заставил внять желаниям ее собственной плоти.

Майлс не зря так долго сдерживал себя.

Его старания были вознаграждены. Вскоре он почувствовал, что Аманда отвечает ему. Ее трепет и тихие стоны убедили Майлса в том, что настало его время. Он вошел в нее быстро и решительно, стараясь причинить как можно меньше боли, и почти тотчас излил из себя семя.

Через некоторое время Майлс вновь ощутил прилив желания и во второй раз взял ее, доведя до оргазма.

Аманда плакала в его объятиях, словно ребенок, и он твердо знал, что не было в его жизни больше счастья, чем возвращение этой девочке-женшине уверенности в себе.

Их связь продолжалась полгода, а потом Аманда сказала, что влюбилась. На одном из приемов она познакомила его со своим избранником, и Майлс не удивился, узнав того самого министра, о котором говорила леди Ридли.

С самого начала он знал, что рано или поздно они расстанутся, но ему было жаль терять Аманду, хотя она и не любила его, в чем, увы, не приходилось сомневаться.

Едва сдав экзамены, Майлс перестал работать в эскорт-агентстве Мэрилин Вер-нон. Вскоре ему позвонил дворецкий полковника Уайтгейта, чтобы сообщить о болезни его благодетеля. Отпросившись в конторе, Майлс помчался к полковнику и был поражен, как тот изменился всего за несколько месяцев.

— Дело не в ноге, — сказал ему полковник, которого Майлс нашел в больнице. — Чертова дрянь поселилась у меня внутри и ест поедом. Дело времени. Вот уж не думал, что придется умирать в больнице.

Майлс отлично его понял. Единственным родственником полковника был его троюродный брат и наследник, поэтому Майлс счел своим долгом принять все хлопоты на себя. Он организовал переезд полковника домой, нанял медицинских сестер, которые оказались очень полезными на последней стадии болезни, и сам остался с ним, позвонив в контору и взяв отпуск на неопределенный срок.

Полковник Уайтгейт мирно умер во сне через месяц после того, как Майлсу исполнилось двадцать шесть лет. Поскольку вечером ему было неважно, Майлс решил не уходить ночью из его спальни, и когда полковник в последний раз открыл глаза, он был с ним. Майлс видел, как тускнеет его взгляд, слышал, как клокочет у него в горле, когда он произнес незнакомое женское имя, и не стыдился своих слез, которые градом катились по щекам.

Майлс потерял своего первого настоящего друга. Люди, подобные полковнику Уайтгейту, — не воспетые герои нашей планеты, и Майлс знал, что без него он мог бы впустую растратить жизнь. Несмотря на свою близость к полковнику, он был потрясен, когда узнал, что тот завешал ему все, кроме дома и земель, которые должны были остаться в семье, и еще оговорил пожизненную пенсию своему дворецкому.

Не считая себя вправе скупиться, Майлс купил дворецкому домик в той же деревне, где жила его сестра, и, естественно, не забыл о пенсии. Но у него еще осталось достаточно денег на дом себе и на первую в его жизни машину. Запас портвейна, который полковник тоже завещал ему, он перевез в Лондон, чтобы пить его по особым случаям, но одну бутылку они с дворецким открыли в день похорон.

Наверное, это пришлось бы полковнику по душе.

Чтобы стать барристером, надо пройти долгий и трудный путь, особенно если у молодого человека нет ни семьи, ни соответствующих связей. Но Майлс одолел все препоны. Он достиг цели. Когда же его в первый раз избрали в Королевский совет, то есть он возвысился над остальными барристерами, в его офисе появился неожиданный посетитель.

Он сразу узнал ее, едва увидел в своем кабинете. Годы не изменили Аманду, и она все еще была очень красивой женщиной.

— Какой приятный сюрприз!

Майлс вышел из-за стола и с удовольствием расцеловался с ней.

Она же была сама не своя, и Майлс почти тотчас заметил суровые складки на ее лице.

— Что случилось?

— Мне нужна помощь, Майлс. — Аманда нервно крутила обручальное платиновое кольцо с большим бриллиантом. — Моя падчерица. Она связалась с продавцами наркотиков. Мужу сообщили, естественно, приватно, что ее используют как курьера. Сейчас она в Бразилии, оттуда через Париж должна вернуться в Англию. Билет уже у нее на руках, но мы не можем связаться с ней и предупредить. Как только она войдет в самолет...

— Почему ты пришла ко мне? — спросил Майлс.

Аманда криво улыбнулась.

— Я читала в журнале о твоей работе с молодыми наркоманами...

Действительно, в одном из воскресных приложений была статья о Майлсе, естественно, в связи с его избранием в Королевский совет. Он вспомнил, как молодая журналистка обвинила его в том, что он слишком благополучен и плохо знает жизнь, ну и он рассказал ей о своей неоплачиваемой работе в нескольких организациях, помогающих людям, которые попали в беду, в частности молодым наркоманам. Но не продавцам. Майлс видел слишком много искалеченных юношей и девушек, чтобы испытывать симпатию к тем, кто зарабатывает на наркотиках.

По-видимому, Аманда заметила, как изменилось выражение его лица, потому что торопливо проговорила:

— Да, да, я знаю, она заслужила наказание, но, Майлс, ей всего восемнадцать лет и она подпала под влияние своего друга. Ей всегда нравилось восставать против устоев... Потом она делает это, чтобы наказать нас, отца и меня. Не думаю, чтобы она понимала, как рискует...

— Почему ты пришла ко мне?

Майлс помрачнел, вспомнив свое последнее дело о наркотиках. Девушку тогда оправдали, но это не принесло ей пользы, потому что через несколько месяцев она погибла от передозировки. У него было правило, которому он твердо следовал, никогда не браться за такие дела, не убедившись, что его подзащитные ни в чем не виноваты. Для тех, кто по доброй воле растлевал и калечил людей, у него не было сожалений, и не имели значения ни их деньги, ни их связи.

— Потому что больше не к кому. — Аманда прижала руки к груди. — Гордон ничего не может сделать. Его положение...

Майлс понял. Он смотрел на нее и злился на самого себя за то, что почему-то считает себя ответственным... Его вечная потребность защищать слабый пол. Он знал за собой эту слабость, которая не исчезла с годами. И понимал, что хочет помочь ей. Хочет, чтобы на ее лице не было страха и отчаяния, как хотел этого много лет назад. Он глядел на Аманду, а сам прокручивал в голове варианты. Если девушка летит из Южной Америки на известном полиции самолете, то за ней будут следить в аэропорту. Единственный способ спасти ее — перехватить в Южной Америке или в Париже.

— Мы даже не можем связаться с ней по телефону, — сказала Аманда. — Адрес неизвестен. Знаем только номер рейса.

Рассчитать время было очень трудно, практически невозможно. Подумав о том, как рискует, Майлс обозвал себя круглым идиотом, и все же, когда Аманда, улыбаясь трясущимися губами, стала его благодарить, он почувствовал себя почти святым Георгием, получившим свой меч. Во всем виновата иррациональность мужского эго, думал он, набирая номер телевизионной дикторши, чтобы отменить свидание на вечер.

Через полчаса он уже договорился о поездке в Париж для консультации с коллегой по поводу одного из спорных вопросов международного права.

Для надежности Майлс позвонил французскому коллеге и пригласил его на ланч. На всякий случай он даже продумал, о чем будет с ним говорить, если кто-то поинтересуется. Его мозг напряженно работал, придумывая вопросы и пытаясь отыскать ответы, а в душе Майлс не переставал сокрушаться о том, что решился на такое малопривлекательное дело.

Из Рио самолет должен был вылететь через два дня, и Майлс успел все организовать. Он отправился в Париж, и если его коллега подумал, что назначать ланч на половину двенадцатого довольно странно, то не сказал по этому поводу ни слова. Некоторое время они и впрямь обсуждали международное право, а потом Майлс попросил счет, и опять его французский коллега промолчал, хотя остался в полном неведении насчет цели их непонятной встречи.

Майлс вернулся в аэропорт как раз, когда садился самолет из Рио. К счастью, французский язык он знал неплохо, и девушка в справочной отнеслась к нему с полной симпатией, когда Майлс рассказал ей, будто его племянница летит из Рио в Лондон, а он в Париже по делу и ему надо сообщить ей печальное известие о болезни ее отца.

Стюардесса, которая привела Софи, больше интересовалась Майлсом, нежели угрюмой и нечесаной девушкой, и с завистью думала, что отдала бы все на свете за такого дядю!

— Какой вы мне дядя? — возмутилась Софи, едва они остались наедине.

Стараясь увести ее подальше от любопытных ушей, Майлс думал о том, что она ничем не отличается от тысяч других подростков в джинсах, спортивных рубашках и с рюкзаками за спинами. За ее усталостью и нарочито вызывающим поведением угадывался страх. Ничего, решил про себя Майлс, чем она сильнее испугается, тем ему легче будет с ней договориться.

— Здесь нельзя, — спокойно отозвался он. — Отойдем подальше.

Он чувствовал, как Софи напряглась, когда он повел ее к двери. Если придется действовать силой, решил Майлс, особых трудностей не предвидится.

— Вот здесь. Дай мне...

Когда он протянул руку к рюкзаку, Софи отшатнулась, побелев, как мел. Значит, все правда... А у Майлса, несмотря ни на что, теплилась надежда...