Симон, естественно, знал, где находится спальня Деборы, и без стука вошел в нее. Девушка дремала, но едва открыла глаза и заметила его, как села в постели, дрожа от ужаса.

— Я забыл ключи, — сказал он, улыбаясь, однако не сумел обмануть ее. — Смотри, я принес тебе портвейн.

Он сел на край кровати и, поставив один стакан рядом с Деборой, принялся медленно пить из другого стакана.

В доме оставались только слуги. Дебора дрожала, из-за его наглости потеряв всякую способность соображать. Ей даже в голову не приходило, что он может так поступить. Ее мутило, когда она потянулась за стаканом... Может быть, от портвейна станет лучше... Она почувствует себя лучше... У нее не было сомнений относительно того, что собирался сделать Симон... она читала это в его глазах... ей не хватит сил остановить его... Даже если она закричит, никто ее не услышит. Он неплохо рассчитал время. Ужин остался позади, и слуги смотрят телевизор в своей гостиной.

Дебора хотела было молить о пощаде, но слова застряли у нее в горле. Он не пожалеет ее... У него вообще нет к ней никаких чувств, поняла она, заглянув в его глаза и увидев в них уготованную ей судьбу. Он хочет добиться своего и ни перед чем не остановится.

Он выпил свой портвейн, а она — свой, жалея, что мало выпила... жалея, что не может выпить еще, чтобы отключиться.

— Ты ведь знаешь, что сейчас будет, правда?

Он понизил голос до шепота, от которого у нее мурашки побежали по коже. Ей показалось, что он гипнотизирует ее, и у нее закружилась голова. Симон отвернул одеяло, и она тяжело вздохнула от отвращения и ужаса.

Но и Симон, глядя на округлости ее грудей, тоже боролся с отвращением. Закрыв глаза, он стал вспоминать Тима, и внутри него вспыхнул знакомый огонь. Раздавленная его тяжелым телом, Дебора понимала, что разум и чувства больше ей не подчиняются. Удивительно, но страх куда-то испарился, а на его месте возникло туманящее голову возбуждение. Тяжело дыша, она беспокойно заерзала под ним, словно подгоняя его... Под воздействием наркотика Дебора превратилась в существо, исполненное лишь физических желаний. Ей страстно захотелось ощутить его внутри себя, и она с готовностью приняла его. Неужели этого она боялась?

Конечно же, Дебора не могла заменить Тима, но в ее руках были ключи от многого из того, что Симон хотел иметь. Прежде, чем дать ей уснуть, он воспользовался ее состоянием и проделал с ней все, что знал... уча ее сексуальному наслаждению. Его поразило, с какой готовностью эта замкнутая холодная девушка принимала свой позор и свое унижение, и он надеялся, что она ничего не забудет, когда действие наркотика закончится.

Впрочем, даже если забудет, от этого ничего не изменится. Он взял ее, и, возможно, она даже забеременела. Утром придет горничная и увидит их в одной постели. Естественно, он сошлется на молодость и любовь... повинится в том, что согласился с планом Деборы воспользоваться отсутствием старших... Пусть она тогда попробует поспорить с ним или убежать от него... Они обвенчаются.

С этой мыслью Симон заснул.

Дебора открыла глаза, когда Симон еще спал. У нее болело все тело. Она пошевелилась и тотчас замерла, почувствовав рядом Симона. И все вспомнила... сразу же вспомнила. Отодвинувшись на край кровати, она перебирала в памяти события минувшей ночи. Что с ней было? Почему она позволила такое? Почему с готовностью подчинялась его фантазиям, нарушая все моральные принципы, которые составляли основу ее жизни? Что же ей теперь думать о себе? Неужели это насквозь испорченное существо она сама... Как же ей жить? Ее разум никогда не был особенно стойким и теперь не выдержал пытку ужасными воспоминаниями о прошедшей ночи. Дебора встала и, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, бросилась в ванную комнату. Ей было противно глядеть на себя, пока она с ожесточением терла кожу мочалкой. Но видения не отступали...

Симон как будто заворожил ее. Она вспомнила, как кричала от восторга и как требовала от Симона все новых и новых, самых ужасных извращений, и поняла, что никогда не сможет об этом забыть. Ее грех отныне и навеки пребудет с нею. Этого водой не смоешь. Дебора выронила мочалку и вышла из-под душа. Она не вытерлась и не завернулась в полотенце.

Никто не видел, как она бежала в часовню. Все еще спали. Дебора взяла церемониальный меч, принадлежавший ее деду, и, пока несла его, все время боялась уронить, потому что он был очень тяжелым.

Когда она приблизилась к алтарю, ее мозг переполняли картины ночного разврата. Тошнота прошла, и Дебора ощущала лишь необоримое стремление уйти от того, что ее ждало в будущем. Мысли стали кристально ясными. Позор, который она пережила ночью, останется с ней на всю жизнь. Совершив страшный грех, она поняла, как беззащитна перед грехом... она, которая гордилась своей чистотой и сверху вниз смотрела на слабых детей Божьих. И вот она наказана. Если бы дедушка знал...

Слезы подступили у нее к глазам. Последний, о ком она подумала, когда бросилась на острый меч, был ее дед. Жгучая нестерпимая боль пронзила ее, но, теряя сознание, Дебора успела порадоваться своему спасению, несмотря ни на что... Никогда больше она не позволит позорить себя.

Она вздохнула, уже не чувствуя, как алая кровь потоком хлынула у нее из горла.

Нашел ее Симон. Когда он проснулся и не обнаружил Дебору рядом, инстинктивное чувство опасности, о котором он и не подозревал, привело его в часовню. Страх сжимал ему горло, пока он, не дыша, смотрел на залитое кровью тело Деборы.

Выйдя из часовни, он невидящим взглядом обвел все вокруг. Надо бежать, пока не поздно... Никто не знает, что он все еще здесь. Ведь всего шесть часов... Машина за воротами. Слуги спят в дальней части дома. Они и не узнают, что он остался до утра. Симон пошел наверх, вымыл стаканы, потом сам вымылся, торопливо оделся и уже собирался покинуть дом, как вспомнил о запятнанной простыне.

Не долго думая, он стащил ее и, достав чистую простыню из шкафа, что стоял в коридоре возле спальни, перестелил постель. Грязную простыню он решил унести с собой.

Спустился он по главной лестнице, прошел через сад и проехал миль двадцать, прежде чем его перестала бить дрожь.

О смерти Деборы ему по телефону сообщил ее отец. Самоубийство любимой внучки убило и старого графа. В Марчингтоне из поколения в поколение передавались слухи о безумии, изредка охватывавшем кого-то из членов семьи, и теперешний граф, вспоминая о своей тете, готов был поверить в то, что нет дыма без огня. Строгий, бледный, одетый во все черное, Симон присутствовал на похоронах, однако отказался от приглашения остаться в Марчингтоне. Одна из местных газет посвятила свои страницы происшедшей трагедии, и кое-кто заговорил о семейном проклятии.

Симон в ярости бежал в Америку. Он не считал себя виноватым в случившемся и поэтому легко поверил в сумасшествие Деборы, — иначе она не выбрала бы смерть вместо свадьбы.

Старательно загоняя недавнее прошлое в подсознание, Симон запер его там вместе со всем остальным, о чем не желал вспоминать. В его жизни начиналась новая глава.

Американцам он понравился. Его произношение, его внешность, его истинно английское воспитание... Запасшись рекомендательными письмами и постоянно распространяясь о фамильных владениях, Симон лишь пожимал плечами, когда приходилось уточнять, что похороны съели все его наследство. Американцы видели в нем истинного представителя британской аристократии, а Симон, в свою очередь, был очарован их амбициозностью и энергичностью.

Кто-то из общих знакомых представил его Элизабет Калверт, высокой и достаточно худощавой, чтобы привлечь его физически, женщине, а когда Симон узнал, кто она, то сразу понял: он нашел, что искал.

Они обвенчались сразу после Рождества. Тесть уговаривал его остаться в США и найти себе место в семейной империи, где можно было заняться и юриспруденцией и политикой, но Симон лишь качал головой. Он жаждал вернуться домой и восстановить свой семейный очаг. По крайней мере, так Симон говорил. На самом деле у него не было желания жить под строгим контролем Генри Калверта Шестого. Но об этом он молчал. Богатство жены позволяло восстановить все, что потерял его отец.

Кроме того, у Симона имелись другие причины для возвращения. Деньги не составляли главную цель его жизни. Симон хотел власти. О ней он думал, когда учился в Оксфорде. Но власть имеет множество проявлений.

Первым пробудил в Симоне интерес к политической карьере брат его жены, между делом упомянув, что собирается в Вашингтон на встречу с сенаторами.

Питер Калверт был юристом, и Симон всерьез задумался о своем будущем.

Когда-то его дед и один из дядей представляли в парламенте свой край. У отца не было вкуса к политике, к тому же человек без денег никакой политической карьеры сделать не может. Но с богатством Калвертов...

Еще прежде, чем молодая чета вернулась в Англию, Ричард спланировал свою будущую жизнь.

Элизабет Калверт не очень-то представляла, чего ждет от замужества. Сначала она удивилась, потом пришла в восторг, когда Симон Геррис принялся ухаживать за ней. В двадцать один год Элизабет с ужасом осознавала, что ее мальчишеская фигура не привлекает взгляды мужчин. Братья школьных подруг, учившиеся в Гарварде вместе с ее братьями, не игнорировали Элизабет, но и не интересовались ею. У нее был только один роман, случившийся скорее из-за естественного любопытства, нежели из-за чего-то другого, с совершенно не подходящим ей молодым человеком. Ни он, ни Элизабет не пожелали продолжать отношения и распрощались друг с другом без всяких сожалений.

Вскоре Элизабет поняла, что семья начинает ее стыдиться. Женщины из рода Калвертов рано выходили замуж и рожали детей, повторяя жизненный путь своих матерей и бабок. И еще они занимались благотворительностью. Если же им не удавалось выйти замуж, они жили дома или за границей и другие члены семьи называли их «немного эксцентричными».

Ко времени встречи с Симоном Элизабет еще не вошла ни в одну из этих категорий, пока не вошла! Меньше всего на свете ей хотелось стать старой девой, тетушкой своих племянников, которую будут жалеть кузины и презирать жены братьев.

Однако замужество — дело непростое. Элизабет знала об этом, как знала, что ее богатство сделает ее замужней дамой в любой момент, едва она пожелает, едва позволит себе обратить внимание на молодого человека, не принадлежащего к высшим кругам Бостона. Но для этого Элизабет была слишком гордой.

Нельзя быть такой гордячкой, признавала она, но ничего не могла с собой поделать. Сначала Элизабет совсем не поверила Симону Геррису, но потом нехотя поддалась его чарам. Она же не дура. Отлично понимала, что привлекает его, несколько миллионов долларов... Однако этот человек мог придать ее семье аристократический блеск, которого не было у других первых семейств Бостона. Более того, Симон говорил с тем изысканным английским акцентом, который не так-то просто имитировать, и был достаточно образован и умен, чтобы находить общий язык с ее отцом и братьями... Короче говоря, она могла его уважать.

Замужество никогда особенно не привлекало Элизабет. Она уже знала, что в ее природе заложена странная холодность, но принимала это как данность. Женщинам из семьи Калвертов не полагалось думать о своей сексуальности.

Подруг у Элизабет не было, и ей не с кем было посоветоваться насчет своих отношений с Симоном. Едва он предложил ей руку, она приняла его предложение, убеждая себя в том, что замужество хотя бы даст ей немного свободы.

Поначалу Элизабет казалось, что она сделала правильный выбор. После первых ночей их медового месяца Симон стал ее избегать, и это Элизабет вполне устраивало. Правда, он хотел сына... Она отлично знала о фамильных землях и не протестовала против того, что большая часть ее денег пошла на выкуп их и дома елизаветинских времен на севере страны. Это не беспокоило ее. Генри Калверт внимательно изучил дела зятя, и поскольку не нашел его вины в долгах, то передал в ведение Симона деньги своей дочери. Он искренне считал зятя вполне достойным молодым человеком.

Симон уже сообщил ему о своем намерении заняться политикой, и Генри Калверт поддержал его.

Он никогда не ладил со своей единственной дочерью, которая не походила на других женщин в семье, с готовностью принимавших превосходство мужчин. Иногда Генри даже чувствовал себя неловко в ее присутствии. В душе у него были сомнения насчет выбора Симона, по крайней мере, сам он такой выбор не сделал бы. В Бостоне жили другие богатые женщины и куда более миловидные. Однако у Симона были свои причины предпочесть Элизабет, и Генри Калверт очень удивился бы, узнав, что одна из них — ее холодность.

Симону не требовалась сексуальная жена. Он вовсе не собирался быть верным супругом, а жена, не интересующаяся сексом, наверняка не станет обращать внимание на его похождения, тем более, не будет ему мстить, заводить любовника. Как будущий член парламента Симон не мог позволить себе подобного скандала. А он уже мечтал о большем, нежели быть обыкновенным членом парламента.

Симон восстановил оксфордские знакомства, поставив перед собой куда более привлекательную цель, выше которой ничего не могло быть. Он решил, что из него должен получиться отличный премьер-министр.

Когда молодожены вернулись в Англию, Симон первым делом повез Элизабет в родовое гнездо, где она оставалась одна в большом, мрачном, сыром доме, пока он развивал бурную деятельность на благо будущей карьеры. К тому времени, как Симон решил, что пора ехать в Лондон, местные консерваторы уже постановили выдвинуть его своим кандидатом на предстоящих выборах.

Оставаясь одна в доме, Элизабет обнаружила в себе гораздо больше от Калвертов, чем ей представлялось прежде. Она отремонтировала дом, установила отопление, наняла дизайнеров и накупила антиквариата взамен проданного. Прошло не очень много времени, и дом засверкал вложенными в него деньгами и вскоре должен был стать украшением журналов как образец традиционного английского вкуса. По крайней мере, в нем уже было то, что Симон определял для себя как «дом джентльмена».