В полудреме Абигейл ощутила на губах лег­кий, нежный поцелуй и едва расслышала лас­ковый шепот: «Спокойной ночи, любовь моя». А ведь за день или два до этого вечера он ци­нично заявлял, что любовь — это миф, игра воображения, не более того. Да и сейчас, каза­лось, не собирался менять свою позицию. Тог­да каким же его словам верить?

Этот эпизод всплыл в ее памяти лишь на несколько мгновений. Уже через минуту, пол­ностью переключив внимание на вопрос Ника, она отвечала ему:

 — Повторяю: Брайан - не жених мне, и я не связана с ним никакими обязательствами.

 — Да, ты говорила об этом.

 Не прерывая беседы, он вновь стал напол­нять их бокалы вином, и Абигейл, зная, что уже выпила достаточно, пыталась возразить, но было уже поздно: рубиновый херес весело покачивался почти у самого края изящной стек­лянной емкости, и ждал, когда к нему прикос­нутся мягкие, чувственные губы.

 И они прикоснулись после того, как Аби­гейл взглянула поверх свечей, стоявших посе­редине стола, и увидела их отблеск в лазурной глубине внимательных и, как ей показалось, чего-то ждавших от нее мужских глаз. Его взгляд словно околдовал ее, и Абигейл долго молча­ла.

 Не дождавшись от нее слов, Ник заговорил сам:

 — Возможно, тебе будет легче ответить на другой мой вопрос? — Его лицо внезапно ос­ветила добродушная улыбка. — Что ты собира­ешься делать, когда снег вокруг коттеджа рас­тает — ведь не лежать же ему здесь вечно! — и тебе, наконец, удастся выбраться отсюда?

 Губы Абигейл, прикоснувшиеся было к вину, замерли, будто их внезапно схватил лег­кий морозец. Ей можно было бы, не особенно ломая голову, уйти от ответа и на этот вопрос, но тогда она будет выглядеть в глазах Ника, равно как и в своих собственных, трусливой и слабохарактерной.

 Он спрашивал ее не о работе или родите­лях, и его не интересовала судьба заваливше­гося в кювет злосчастного «пежо». Задавая ей этот вопрос, Ник имел в виду одну очень важ­ную и специфическую проблему, решить ко­торую было не так-то просто. Честный ответ на поставленный вопрос потянул бы за собой це­лый пучок незримых веревочек, с помощью которых, Абигейл связывала свою нынешнюю жизнь с жизнью прожитой и с той, которую ей еще предстояло прожить.

 Абигейл явно колебалась. Она смотрела на Ника, как перепуганный, оцепеневший кро­лик, который попал под яркий свет фар над­вигающегося автомобиля.

 Заметив ее растерян­ность, Ник бодрым голосом сказал:

 — Ну же, Абигейл, смелее! Ведь ты же знаешь, о чем идет речь. Что ты собираешься ответить Брайану?

 Она глубоко вздохнула. И вдруг, все для нее стало простым и понятным. Все встало на свои места. Казалось, над самой ее головой вспых­нул яркий прожектор и, вмиг, осветил перед ней дальнюю дорогу, по которой она продвигалась до этого дня на ощупь.

 Ей не нужно было думать или задавать ему встречный вопрос. В ее мозгу теперь не остава­лось ни капли сомнений. На второй вопрос Ника можно было дать только один ответ.

 И разве этот ответ уже не был готов в ее душе с самого начала, с самой первого мо­мента их встречи? Разве она не поняла с той первой секунды, как только увидела Ника, что одного его присутствия рядом с ней, уже было достаточно, чтобы совсем не думать о Брайане? Разве она не осознавала теперь, что по отношению к тому человеку у нее была не лю­бовь, а чувство благодарности, что он был для нее лишь опорой, спасительной гаванью в те моменты, когда в ее жизненном пространстве начинался очередной шторм?

 — Я скажу ему «нет», — совершенно твер­дым голосом ответила Абигейл Нику. — Ска­жу, что не согласна, что не собираюсь выхо­дить за него замуж.

 Его глаза вспыхнули, лицо мгновенно про­светлело, и она поняла, что эти простые слова ясно показали ему, как она относилась к нему и к его мнимому сопернику.

 — Абигейл...

 Когда Ник встал из-за стола и, не сводя с нее горящего взгляда, отодвинул назад стул и отложил в сторону салфетку, она поняла, что теперь ей следовало сделать еще один шаг на­встречу ему, чтобы у него уже не оставалось насчет нее никаких сомнений. И она сказала:

 — Говоря «нет» Брайану, я говорю «да» тебе.

 Ник ринулся к ней, схватил ее, прижал. Она не оказывала ни малейшего сопротивления, ничуточки не сомневалась в правильности его или своих действий, ни о чем в этот момент не жалела, ни о чем не думала. Когда его пальцы коснулись ее шеи и соскользнули к плечам, когда их губы и языки начали жадно впиваться друг в друга, все ее тело, мгновенно, воспламе­нилось, а душа и рассудок превратились в один сплошной сгусток безумного желания — отдать­ся этому мужчине. Абигейл была абсолютно уверена, что вела себя правильно, и от этой мысли пламя, обжигавшее тело, разгоралось еще сильнее. К ним пришло то, что должно было прийти, и это было так же естественно и неизбежно, как биение ее сердца.

 У них не было времени для нежностей, ласк, утонченных жестов и движений. Оба сгорали от нетерпения и страсти, обоих тянуло друг к другу, как магнитом, и каждый хотел по быст­рее освободиться от одежды, чтобы их обна­женные тела могли касаться, ощущать, сладо­стно терзать и любить друг друга.

 Подрагивающие пальцы Абигейл начали расстегивать его рубашку в ту же секунду, ког­да руки Ника нащупали на гибкой спине мол­нию бархатного платья и потянули ее вниз. Че­рез минуту обе полы мужской рубашки распах­нулись, и он начал поднимать подол се красно­го бархатного платья, которое так возбуждающе действовало на него. Едва его горячие пальцы коснулись голых женских ног, как воля и сдер­жанность в нем сдали, и жадные руки грубо, резко обхватили ее широкие бедра. Неожиданно она услышала прерывистый, горячий шепот:

 — Может быть, нам будет удобнее наверху, в спальне?

 И в тот же миг его ладони крепко обхвати­ли ее ягодицы, соскользнули в ложбинку меж­ду ними... По телу женщины побежали сладкие мурашки.

 — Тебя сейчас волнуют удобства? — просто­нала она. — Слишком поздно. Для них уже не остается времени, совсем не остается...

 Он кивнул в знак согласия и порывисто, почти судорожно вздохнул. Никто из них не мог ждать дольше, ни один из двоих не был в со­стоянии сдерживать то, что стремительно, не­избежно приближалось, а несколько минут спу­стя, произошло.

Они не нуждались в предваряющих ласках и любовной игре, чтобы подогреть себя, настро­иться на волшебную волну изнуряющего бла­женства. Они не нуждались ни в чем этом, по­тому что все это у них уже было, все еще с утра пробудилось и, соответствующим образом, настроилось. А за последние полтора-два часа, которые они провели вместе в гостиной, оба возбудились настолько, что теперь уже ничто не могло бы охладить их пыл и направить мыс­ли на что-то иное.

Ник подхватил Абигейл на руки и, подойдя к камину, осторожно опустил на ковер. При­подняв бедра и выгнув гибкую спину, она по­могла ему стянуть с себя бархатное платье, по­лупрозрачный лифчик и тонкие кружевные тру­сики, и изнеженно, чувственно потянулась, как только к ее обнаженному телу устремились по­токи прогретого воздуха. Языки пламени весе­ло гарцевали над каминной решеткой, и па­давшие от них трепещущие блики скользили по белой коже Абигейл.

 — Ты тоже разденься, — пробормотала она и чуточку сдвинула брови, когда он опустился около нее на ковер почти в полном одеянии.

 — Обязательно, — прошептал Ник и, улыб­нувшись, поцеловал ее в щеку.

 Через секунду в сторону полетела его ру­башка, а вслед за ней и остальные части муж­ского туалета. Расправившись с одеждой, он по­вернул истомленную желанием Абигейл на бок, притянул к себе и стал жадно целовать ее отвердевшие соски, лихорадочно сжимать на­бухшие груди, гладить живот, бедра...

 — Теперь тебе лучше? — как сквозь сон, ус­лышала она его хрипловатый голос.

 — О да, и намного! — с придыханием про­шептала Абигейл. — А теперь...

 Однако она мгновенно осеклась, почувство­вав, как по ее животу вдруг пополз вверх горя­чий, упругий стебель. Фиалковые глаза, казав­шиеся в отсветах камина аметистовыми, тот­час вспыхнули, и смело встретились с голубы­ми глазами мужчины. Но еще смелее оказались женские пальцы: они скользнули вниз по его груди, миновали пупок, коснулись живота — и нежно обвили твердый и внушительный сим­вол мужской силы.

 Тело Ника дернулось, как от удара электри­ческого тока. Из горла вырвался хриплый стон. Он повернул Абигейл на спину и, опираясь на руки, распростерся над ней во всю длину ее соблазнительного тела. Пока он выполнял эти несложные действия, она успела пошире раздвинуть под ним ноги, и рукой направить его вздыбившийся жезл в свою, с готовностью рас­пахнувшуюся, влажную расщелину.

 Когда Ник начал медленно, сдерживая не­терпение, входить в нее, их взгляды скрести­лись, и оба увидели в глазах друг друга дикое желание, неуправляемую страсть и бесконечную нежность.

— Не этого ли ты хотела, Абигейл? — услы­шала она над ухом его прерывистый шепот. — Не этого ли ты...

— О да! Я всегда... — Не переставая гово­рить, она делала плавные и тоже нетерпели­вые движения низом живота навстречу муж­чине, чтобы облегчить и ускорить его спуск в долину любви. — Я всегда хотела этого... Всегда.

Через секунду, когда он проник в нее пол­ностью, женщина тихонько вскрикнула, об­хватила его за плечи и с силой потянула на себя. Они сразу и без труда вошли в самый древ­ний ритм человечества. Их встречные движе­ния были отточенными и слаженными, будто оба знали и любили друг друга не один год. Вскоре эти движения стали походить на размеренные не­жные удары, которые наносились сверху вниз и снизу вверх все быстрее и быстрее и становились все резче, грубее, неистовее...

И он, и она ничего больше не произносили, ничего не говорили друг другу. Потому что слова были уже не нужны. Потому что на смену им пришли другие звуки, и они в этот миг были понятнее любых слов. Влажные звуки поцелуев, прерывистое дыхание, гортанные рыки и сто­ны, усиливающийся схлест тел и бесстыдные, хлюпающие шлепки... Это были звуки любви, из которых во все времена рождалась самая слад­кая, самая неумирающая музыка на земле.

Прошло еще несколько мгновений, и Аби­гейл внезапно почувствовала, будто где-то глу­боко внутри нее вспыхнуло пламя, и тотчас нестерпимый жар стал стремительно растекать­ся по всему телу, заполнять все его клетки.

В этот же миг обжигающий жар почувство­вал и ее неутомимый любовник.

Прошла еще секунда, вторая, и вдруг ог­ромная, горячая волна резко взметнула обоих вверх, закружила, завертела, понесла куда-то... Словно в безумной ярости он откинул назад голову, заскрежетал зубами и зычно застонал, а она громко вскрикнула, все ее тело конвуль­сивно задергалось, и темно-каштановые воло­сы буйно разметались по ковру, на котором продолжали отплясывать свой таинственный танец отсветы огня, пылавшего в камине...

Потом она свернулась клубочком у него под боком и долго лежала не двигаясь, не в состо­янии что-либо сказать или о чем-нибудь поду­мать. Ник тоже чувствовал себя так, будто впал в прострацию — настолько сильным было пе­режитое ими потрясение.

Спустя несколько минут Абигейл задрема­ла и вскоре крепко заснула. А еще через неко­торое время он заметил, что она вся дрожит. Тихонько тронув ее за плечо, Ник прошептал:

— Абигейл, девочка моя, проснись. Ты за­мерзла. Я слишком долго держал... терзал, лю­бил тебя почти на голом полу. Какой же я бол­ван! Прости, милая. У меня совсем вылетело из головы, что ты ведь еще даже не оправилась как следует после болезни... Так что я сейчас же перенесу тебя на кровать.

Но она не слышала его слов, продолжая спать как убитая. Ник осторожно поднял ее на руки и, прикрыв одеялом, понес наверх в спальню. И пока он поднимался по лестнице и тревожно думал о том, что лежавшая у него на руках женщина была, возможно, еще не со­всем здорова, его инстинкт здорового, силь­ного мужчины не переставал напоминать о себе: «Эта женщина только что пылала под тобой на ковре жарче, чем огонь в камине. Она перевер­нула все в тебе. И сегодня ночью ты не должен оставлять ее одну в постели. Кровать выдержит твой натиск с таким же успехом, с каким вы­держал ковер».

Ник проснулся с довольной, широкой улыб­кой на лице. Он улыбнулся после того, как на­ткнулся рукой на теплое, мягкое тело женщи­ны, пригревшейся на боку за его спиной.

Абигейл! Даже одно ее имя звучало в его сер­дце как песня. Эхо этой песни отдавалось в моз­гу, вносило сладостную сумятицу в мысли, бу­доражило самые чувствительные части тела.

— Абигейл, — вполголоса пробормотал он и тихонько дотронулся до ее плеча.

Но он не успел дождаться реакции Абигейл, потому что в следующую секунду все его вни­мание переключилось на какой-то странный, неожиданный звук. Вернее, это был шум, ко­торого он уже давненько не слышал. Прислу­шавшись, Ник понял, что за окном шумел дождь. А когда мельком глянул в щелку между задернутыми шторами, увидел, что дождевые струи летели к земле вместе с лохматыми хло­пьями снега.

 Крупные, тяжелые капли размеренно бара­банили по крыше, и их громкий стук, бесце­ремонно нарушивший безмолвие последних дней после снежной бури, удручающе действо­вал на нервы.

 Собрав свою одежду, он сунул босые ноги в шлепанцы и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Абигейл, осторожно вышел из спаль­ни, спустился по лестнице на первый этаж, и надел рубашку и брюки.

 Когда хозяин коттеджа распахнул наружную дверь, перед его глазами предстала картина, которую он никак не ожидал увидеть в это утро. Ослепительно белые сугробы исчезли, и на их месте образовались грязные, пенящиеся лужи, в которых кое-где торчали зеленовато-серые куски льда, еще не успевшего растаять. Нику стало ясно, что дождь лил гораздо дольше, чем он предположил, когда проснулся и услышал его шум за окном.

 Да, они с Абигейл оказались в полном не­ведении о том, что творилось в последние дни в природе. Но разве этому стоило удивляться? Ведь в эти дни их интересовало нечто совсем другое... Он взглянул на автоматический кален­дарь дат в своих наручных часах. Получалось, что они даже не заметили, как пролетели пос­ледние двое с половиной суток, в том числе, день Рождества. Разумеется, незамеченными оказались и первые двенадцать часов текущих суток — двадцать седьмого декабря.