– Вернемся, конечно, господин обер-лейтенант.

– Итак… Вы получили разрешение на прорыв остатков бригады?

– Да, получили. Мы должны были выйти на участке ответственности генерала Ксенофонтова.

– Это Калининский фронт, я правильно понимаю?

– Правильно, господин фон Вальдерзее. Калининский фронт. Две дивизии должны были ударить нам навстречу, когда бригада подойдет вплотную к линии фронта и изготовится к броску.

Тарасов замолчал, глядя на курящего обер-лейтенанта.

Тот помолчал и не выдержал первым:

– И?

– Мы не смогли выйти к назначенному времени на линию атаки.

– Почему? – Обер-лейтенант прекрасно знал причину, но хотел ее услышать от подполковника Тарасова.

– Почему, почему… Бригаду обложили.

– Мы?

– Вы. Егеря и СС. Обложили так, что мы с трудом прорвались из кольца.

– Понятно… – Фон Вальдерзее тяжело потянулся. – На это мы и рассчитывали, герр Тарасов. Жаль, что не просчитали ваш фанатизм.

– Не понял? – удивился подполковник.

– По всем нормальным законам войны вы должны были давно сдаться. Но не сдались даже тогда, когда ваш лагерь эсэсовцы простреливали насквозь.

Тарасов пожал плечами:

– Это наша загадочная русская душа, господин обер-лейтенант.

Фон Вальдерзее скептически усмехнулся. А Тарасов потер заживающую руку…

* * *

– Терпите, товарищ подполковник… еще минуточку… – Военврач третьего ранга Леонид Живаго мочил бинт и тихонечко отдирал слой за слоем.

Делать этого было нельзя по всем санитарным нормам – рану нельзя мочить. Тем более, талой, только что растопленной на костре водой. Инфекция и все такое… Полшага до заражения.

А что делать, если бинтов нет уже как три дня, а рану перебинтовать надо?

– Терпите, товарищ подполковник…

Тарасов тихо заматерился, когда санинструктор стал аккуратно отдирать кусочки ватного тампона от раны.

– Сейчас… Сейчас… – Медик густо сыпанул стрептоцидом на место раны и снова стал бинтовать, смахнув выступившую сукровицу кусочком какой-то тряпки.

– Чистая, товарищ подполковник, не волнуйтесь, я ее каждый день кипячу и в котелок прячу! – успокаивающе сказал санинструктор.

– А жрешь откуда? – грубо, сквозь слезы сказал Тарасов.

– Да я уж три дня не жрал, не волнуйтесь! – машинально ответил тот. – Вот! Все готово!

Повязка снова легла на плечо. Сухим и относительно белым на рану. Заскорузлым сбоку.

– Вы ею старайтесь не шевелить, товарищ командир, заживет быстрее. А еще вот что… Вы это… Как по-лёгонькому пойдете, зовите меня. Я компресс из мочи сделаю, заживет как на собаке! Лучшее средство, ей-богу!

– Прорвемся, – перебил его Тарасов и натянул поверх гимнастерки свитер. – Обойдемся пока без твоих народных средств. Остальных так же лечишь?

Медик вздохнул:

– А больше уже нечем, товарищ подполковник! Когда уже подброс будет? А?

Тарасов молча посмотрел в глаза санинструктору, а потом, все так же морщась, сунул раненую руку в полушубок.

– Остальные как? – спросил он медика.

– Плохо, товарищ подполковник. Медикаменты нужны. А еще лучше – эвакуация.

Потом подошел чуть ближе и сказал уже шепотом:

– Самоубийства начались, товарищ подполковник! Тяжелые стреляться начали…

На лице Тарасова заиграли желваки.

Но ответить он не успел. Воздух зашипел, а потом снег взорвался черно-бело-красными фонтанами.

– Немцы! – закричали сразу со всех сторон.

– Твою же мать… – ругнулся Тарасов и пополз к временному штабному шалашу, в котором сейчас заседал начальник штаба с командиром разведроты и начальником особого отдела.

Немцы били по большой поляне из своих батальонных минометов, не жалея боеприпасов.

Тарасов перебегал с места на место, громко матеря и разведку, и боевое охранение. Фрицы опять подобрались незаметно и стали бить по расположившейся на дневке бригаде. После ряда стычек они уже не рисковали идти в прямую атаку, швыряя смерть из минометов.

До шалаша осталось уже метров двадцать, как оттуда выскочил Гриншпун и помчался к Тарасову. Один раз разрыв почти накрыл его, но особист умудрился выскочить из него здоровым и невредимым.

– Вот же, сволочное твое счастье еврейское… – ругнулся на него Тарасов, когда тот упал рядом с подполковником.

– Ефимыч, – заорал Гриншпун на ухо командиру. – Ефимыч, бригаду поднимай! Положат здесь к чертям собачьим!

– Не ори, не глухой, – зло ответил тот и снова пригнул голову. Очередной разрыв осыпал их обоих мокрой землей. – Что там Шишкин надумал?

Гриншпун не успел ответить. Он навалился на Тарасова, прикрывая его еще от одного разрыва. Подполковник сдавленно заорал:

– Да слезь ты с меня! Озверел совсем без бабы, что ли?

– Шишкин…

Грохот минометного обстрела становился все больше. Свист и грохот. Грохот и свист. Причем свист страшнее. От миномета непонятно, куда упадет мина. Каждая кажется твоей.

– Да слезь ты, – яростно спихнул особиста с себя Тарасов.

Тот молча и как-то вяло сполз с него.

– Эй, ты это… Гриншпун! Борис, мать твою!

Вместо ответа особист кивком показал куда-то за спину Тарасова.

Тот оглянулся.

Шалаша, в котором только что проходило заседание штаба, больше не было. А на его месте дымилась воронка. Маленькая. Совсем не глубокая. Сантиметров тридцать в глубину. А рядом с воронкой лежали валенки. Подшитые кожей.

Начальник штаба Шишкин такие себе сделал несколько дней назад. Подошвы у него совсем расползлись. Вот он и снял ботинки с немца и подшивочку себе сделал. Самостоятельно.

Жаль, не помогло.

– Малеев жив? – задал сам себе глупый вопрос Тарасов.

А потом ответил сам же себе:

– Бригада! А ну вперед, за мной!

И побежал, перепрыгивая замершие тела десантников и ныряя в дым минометных разрывов. Побежал в сторону, откуда должны были лупить немецкие минометчики.

Но обстрел внезапно прекратился. Словно фрицы почуяли отчаянный рывок бригады.

* * *

Редко кто бывает в апрельском лесу.

Март уже не наращивает наст за ночь, а май еще не растопил остатки зимы.

Снег еще глубок, но уже рыхл и мокр. С еловых лап то и дело соскальзывают мокрые сугробы, апрельское солнышко мирно звенит капелью.

Птицы радостно кричат – а как же! Сезон размножения на носу! Звери начинают беспокойно крутить следами по тающим сугробам, выбирая себе пары на лето.

Но это обычно. Когда нет войны.

А когда война, птицы испуганно теряются в стальном дожде, падающем с неба, а звери стараются уйти подальше, подальше – кто на запад, кто на восток. Смотря по какую линию фронта зверь находится.

Молодой медведь – да какой там медведь? Так, медвежонка, всего первую зиму отночевавший, сидел и бережно баюкал правую переднюю лапу, висящую на сухожилиях.

Баюкал и плакал. Слезы на его морде смешивались с кровью – такой же красной, как у человеков. Морда была глубоко поцарапана осколками какой-то круглой железной штуки, на которую медвежонка ненароком наступил. Он раскачивался из стороны в сторону и время от времени взревывал, словно жалуясь небу на боль.

Вдруг он почуял чужой запах. Страшный какой-то запах. Не медвежий. Он привстал, но тут же снова присел. Голова у медведя кружилась от боли и потери крови. Он попытался зарычать, но у него не очень получилось, потому что запах стал еще сильнее. Из ельника вышло двуногое существо белого цвета. Существо что-то залопотало, громко забухтело и сняло с плеча какую-то палку. Медведь снова попытался встать – страх и злость придали ему сил. Но существо не испугалось оскаленной пасти зверя. Оно замахало лапой, и из кустов вышли еще трое таких же. Тоже с палками в руках. От них пахло очень плохо. Как от той круглой штуки, которая сделала больно его лапе.

Первый поднял палку, приложил к плечу.

Медвежонка пошел навстречу существу, стараясь напугать его молодыми зубами. Лапу он все так же баюкал. Было больно.

Вдруг откуда-то слева что-то громыхнуло, у существа разлетелась голова, в воздухе запахло кровью и…

И мишка, смешно ковыляя на правую лапу, побежал дальше, дальше вдаль, до безумия, до расстройства живота, боясь всего на свете, а особенно этих существ, раскидавших по лесу боль, смерть и страх.

Мишка так и не узнал, что все, кто его напугал, упали убитыми на прогалинке, смешав свою кровь с его. Он пробежал всего лишь сто метров и подорвался на мине снова. На этот раз – смертельно.

А еще через полчаса трое десантников, с лихорадочно блестевшими глазами, свежевали тушу молодого медведя.

– Ну ты молодец, Гриш! Как немца завалил! С одного выстрела! – восхищался черноокий рядовой Багиров.

– Мишка помог, Вагиз! Немцы на него отвлеклись, – ответил ему рядовой Гриша Невстроев, командир отделения второй роты третьего батальона. – Да и вы быстро сообразили! Молодцы! Тремя очередями четверых вальнули! А ну, помоги!

Бойцы с трудом перевернули тушу медведя.

– Ты где так резать зверя научился? – облизнул сухие губы тоже рядовой Петя Черепов.

Впрочем, все трое были рядовыми.

Оставшиеся в живых сержанты уже командовали взводами, а некоторые и ротами. А все отделение состояло из трех бойцов.

– Приходилось в мирное время, – без тени усмешки ответил Невстроев.

– На охоту хаживал?

– Угу…

Гриша отрезал от туши кусок свежего мяса. И, сунув его в рот, закрыл глаза от наслаждения:

– Эх, соли бы сейчас… – пробурчал он сквозь набитый рот.

Вагиз и Петя с оторопением смотрели на него.

– Парное, – наконец проглотил он кусок. – Да жрите вы! Чего смотрите!

Невстроев отрезал от лапы кусок побольше и снова начал жевать его. И опять зажмурился.

Вагиз осторожно спросил:

– Гриш, а можно разве сырое-то?

– Можно, – не открывая глаз, ответил тот. – Лучше бы мороженое мясо, конечно. Строганинка называется. И перчика бы с хреном сверху…

Первым не выдержал Петя Черепов. И принялся яростно ковыряться во внутренностях мишки.

– Печень не жри. Там паразитов полно могет быть, – икнул Невстроев.

– А остальное?

– Мясо с лап жри. А ты, Вагиз, что? – спросил он рядового Гайнуллина. – Вера не позволяет?

– Какая еще вера… Комсомолец я! – И тоже принялся кромсать теплое, дымящееся кровью мясо молодого медведя.

За полчаса три молодых организма с успехом умяли лапу медведя, обглодав ее почти до кости. Ссохшиеся желудки уже были полны, но глаза требовали – еще, еще, еще! И они лопали мясо, заедая железистый вкус во рту истоптанным снегом.

Лопали и не заметили, что там, откуда они ушли, оставив свой пост, всего лишь в сотне метров от туши погибшего на мине медведя, за их спинами к бригаде прошла пятерка фрицев. А потом еще одна. А потом еще. До трех взводов, включая две батареи минометов.

Гриша, Вагиз и Петя опомнились уже тогда, когда в тылу началась канонада.

Война вернулась, сорвав пелену сытости и дурмана.

Не сговариваясь, все трое вскочили на лыжи и побежали обратно по своим следам. Стараясь не сходить с лыжни. Мишка, конечно, протоптал по минному полю тропку, вот по ней они и ходили в «лесную столовую», как обозвал медведя Вагиз, а сейчас по ней же спешили обратно.

– Мать твою! – шепотом ругнулся Григорий.

Трупы немцев они оттащили в сторону и закидали их снегом, предварительно обыскав и не найдя ничего съедобного. Там они и валялись, падлы, незаметные для стороннего глаза. А вот на снегу лыжных следов прибавилось. И вели они в ту сторону, откуда шла пальба.

– За мной! – махнул рукой командир отделения. – Вагиз слева, Петя справа!

Сам же пошел по следам.

Им повезло.

Немцы не додумались выставить боевое охранение с тыла. Они выставили егерей вперед, верно зная, что бригада лежит на дневке. Недаром самолеты кружат и кружат над лесом. А вот наших «ястребков», как обычно, не видать!

Один расчет вынесли почти сразу. Немцы даже не поняли сначала, что произошло. Упал один подносчик, другой, потом заряжающий…

А потом немцы забегали, заорали что-то на своем. Из леса тут же подтянулась пехота, залегшая где-то впереди.

Да не простая пехота. Егеря. Очень уж грамотно они начали отжимать от позиций минометчиков отделение рядового Невстроева. Пришлось отползать под огнем. И огнем метким. Почти сразу же замолчал автомат Пети Черепова. От отделения, похоже, осталось лишь двое.

– Вагиз! Вагиз! Слышишь меня? – орал, ткнувшись в снег, Гриша.

– Слышу, командир! – донесся крик азербайджанца. Первый раз, между прочим, командиром назвал…

– Уходи влево! Я вправо дерну! Растащим фрицев!

– Не могу, командир! Я в задницу ранетый! – проорал ему Вагиз.

– Чтоб тебя… – ругнулся Невстроев и пополз в сторону Багирова.

Но тут же замер, застонав. Пуля больно ударила его в левое плечо, отрикошетив от каски. Потом еще одна. Уже сама по себе. Рука тут же онемела.

– Хана мне, командиииир! – раздался вдруг стонущий крик Вагиза. – Подходят, кажетсяаааа…. Аааааааа! Ааааа…

Взрыв разметал остатки крика по лесу.

Еще несколько пуль воткнулись в спину Гриши, выбив из маскхалата красные брызги.

«Ну, все. Убили…» – подумал он, сдергивая кольцо с единственной в его отделении гранаты типа «Ф-1». «Хорошо, хоть пожрать успел…» И потерял сознание. В себя он уже не пришел, но рука его разжалась именно тогда, когда к его телу осторожно подходили трое немцев из ягд-команды эсэсовской дивизии «Мертвая голова».

А Петю Черепова подобрали уже после стычки, когда бригада ворвалась на позиции, оставленные фрицевскими минометчиками. Ему повезло. Единственная пуля вошла ему в висок и вышла из другого, не задев каким-то чудом кости черепа. Его эвакуировали в лагерь раненых на Гладкое болото, где он шутил, приходя время от времени в сознание:

– А нет у меня мозгов! Вот немец и не убьет меня! И фамилия моя сокровенная – Черепов! – А сам все вспоминал Гришку и Вагиза…

Мишку, кстати, съели в тот же вечер. Вместе с костями и печенью.