От Нового Сан-Маркоса до Блаувэйна и Посольства Падмы было примерно тысяча четыреста километров. Я должен был добраться до него за шесть часов, но мост оказался смыт, и поэтому у меня ушло четырнадцать.

Лишь после восьми утра на следующее утро я ворвался в полуздание, полупарк, являющееся Посольством.

— Падма, — выдохнул я, — он еще…

— Да, мистер Олин, — ответил девушка-секретарь. — Он вас ждет.

Она улыбнулась мне, но я не обратил на это внимания. Я был слишком озабочен, чтобы обрадоваться тому, что Падма еще не улетел к границам назревающего конфликта.

Она провела меня вниз и, свернув за угол, передала меня молодому экзотиканцу, который представился мне одним из помощников Падмы. Тот провел меня коротким путем и передал другому помощнику, который был чуть постарше. Он провел меня через несколько комнат и затем указал направление по длинному коридору, в конце которого, как он сказал, был вход в другой коридор, а затем и в рабочий кабинет Падмы, где тот и находился в данный момент. Затем он покинул меня.

Я последовал по указанному направлению. Пройдя этот вход, я очутился в другом, на этот раз более коротком коридоре. И я замер от неожиданности, ибо навстречу мне приближался Кейси Грин. Кейси Грин с убийством на уме.

Однако человек, выглядевший как Кейси, лишь бросил на меня короткий взгляд и больше не обращал на меня внимания, продолжая идти. Тогда я понял.

Конечно же, это был не Кейси. Он был братом-близнецом Кейси. Это был Йан, командующий гарнизоном Экзотики здесь, в Блаувэйне. Он прошел мимо, и я снова смог двинуться дальше, хотя состояние шока еще не совсем прошло.

Я не думаю, что кто-либо иной, столкнувшийся с ним в подобной ситуации, не был бы так же потрясен. От Джэнола я несколько раз слышал, насколько Йан был полной противоположностью Кейси. Не в смысле военного искусства — они оба являлись выдающимися представителями дорсайского офицерства, — но в том, что касалось их индивидуальных натур.

С первого же момента нашей встречи Кейси оказал на меня очевидное воздействие своей веселой натурой и человеческим теплом, которые временами даже затеняли тот факт, что он был дорсайцем. Когда давление всех его военных задач практически отсутствовало, он представлял собой чистый солнечный свет. И вы могли греться в его присутствии с таким же успехом, как если бы делали это на солнце. Йан, его физический двойник, шествовавший навстречу мне подобно двуглазому Одину, был его тенью.

Вот здесь-то наконец дорсайские легенды и стали реальностью. Это был угрюмый человек с железным сердцем и темной, уединенной душой. В могучей крепости его тела, бывшего самим Йаном, он обитал, подобно какому-то отшельнику на высокой горе. Это был одинокий и яростный горец из его далеких предков, снова пробудившийся к жизни.

Не закон, не этика, но данное слово, верность своему клану и обычай кровной мести правили Йаном. Он был человеком, который пересек бы сам ад, чтобы исполнить долг добра или зла. И в тот момент, когда я его увидел идущим мне навстречу, я наконец понял его и неожиданно возблагодарил всех богов, какие еще могли оставаться, за то, что его долг не имел никакого отношения ко мне.

Затем мы разминулись с ним, и он скрылся за углом.

Я вспомнил, что, по слухам, эта его мрачность практически никогда не исчезала, кроме как в присутствии Кейси, словно он в действительности был половинкой своего брата. И если он когда-либо утратит это светоносное воздействие присутствия Кейси на себя, то, вероятно, будет навечно приговорен к собственной тьме.

Это соображение мне пришлось вспомнить позже. Как я вспомнил об этом, когда увидел его идущим мне навстречу.

Но сейчас я уже забыл о нем, пройдя через вход и оказавшись в месте, которое мне показалось небольшой оранжереей, и увидев знакомое добродушное лицо и коротко подстриженные седые волосы Падмы. Он был одет в свое голубое одеяние.

— Входите, мистер Олин, — пригласил он, вставая, — и пойдемте со мной.

Он повернулся и прошел сквозь арку из фиолетовых цветов ломоносов. Я последовал за ним, и мы очутились в небольшом дворике со стоявшим там роскошным аэрокаром. Падма уже забрался на сиденье перед пультом управления. Он придержал дверцу открытой для меня.

— Куда мы направляемся? — спросил я, когда забрался в машину.

Он прикоснулся к пульту автопилота. Машина поднялась в воздух. Он предоставил ей возможность самой управлять своим движением и развернулся в своем кресле лицом ко мне.

— В полевой штаб командующего Грина, — ответил он.

Глаза его по-прежнему несли в себе этот странный светло-коричневый оттенок, но казалось, что они словно отражают и плывут в солнечном свете, изредка пробивающемся сквозь прозрачную крышу аэрокара в тот момент, когда мы достигли заданной высоты и начали горизонтальный полет. Я не мог прочесть ни их выражения, ни выражения его лица.

— Понятно, — произнес я. — Конечно, я понимаю, что вызов из штаба Грина мог достичь вас гораздо быстрее, чем я на своей машине. Но я надеюсь, вы не думаете, что он задержал меня или что-нибудь в этом роде. У меня с собой мои верительные грамоты Непредвзятости, защищающие меня как журналиста. И кроме того, соответствующие разрешения как от Содружества, так и от Экзотики. И я не намерен нести ответственность за любые заключения, сделанные Грином во время нашей беседы, которая прошла наедине.

Падма неподвижно сидел в кресле своего аэрокара, разглядывая меня. Его руки, сложенные на коленях, выглядели бледными на фоне его голубого одеяния, но синие вены под кожей его кистей вырисовывались отчетливо.

— Вы направляетесь туда со мной по моему собственному решению, а не по решению Кейси Грина.

— Хотел бы знать, почему, — скованно сказал я.

— Потому, — медленно произнес он, — что вы очень опасны.

Он по-прежнему неподвижно сидел, смотря на меня немигающим взглядом.

Я подождал, пока он продолжит, но он молчал.

— Опасен? — спросил я. — Опасен для кого?

— Для нашего будущего.

Я уставился на него, а затем рассмеялся и внезапно рассердился.

— Бросьте! — воскликнул я.

Он медленно покачал головой, но его глаза ни на секунду не покидали моего лица. Меня поражали эти глаза. Невинные и открытые, как у младенца, но за ними я не мог разглядеть самого человека.

— Хорошо, — сказал я. — Объясните мне, почему я опасен?

— Потому что вы хотите уничтожить одну из жизненных частей человеческой расы. И вы знаете, как.

Последовала короткая тишина. Аэрокар бесшумно скользил в облаках.

— Пожалуй, это весьма странное предположение, — медленно и хладнокровно произнес я. — Интересно, откуда вы пришли к такому заключению?

— Из наших онтогенетических вычислений, — так же холодно ответил Падма. — И это не предположение, Тэм. Как вы сами знаете.

— О да, — произнес я. — Онтогенетика. Я собирался немного разобраться в этом.

— Ну и как, вы разобрались в этом, Тэм?

— Раньше? — спросил я. — Пожалуй нет, но сейчас — да. Правда, сначала все это показалось предельно ясным, насколько мне помнится. А что насчет эволюции?

— Онтогенетика, — заговорил Падма, — является наукой, изучающей эффект эволюции на взаимодействующие силы человеческого общества.

— А я являюсь такой взаимодействующей силой?

— В данный момент и некоторое время назад — да, — ответил Падма. — И, возможно, еще несколько лет в будущем. Но может быть, и нет.

— Это похоже на угрозу.

— В некотором смысле это так и есть, — глаза Падмы снова отразили свет, когда я попытался рассмотреть их. — Вы вполне можете уничтожить и самого себя, так же как и других.

— Мне бы очень не хотелось этого.

— Тогда, — сказал Падма, — будет лучше, если вы внимательно выслушаете меня.

— Ну конечно же, — ответил я. Это мое дело — слушать других. Расскажите мне об онтогенетике и обо мне.

Он сделал несколько переключений на пульте и затем вновь повернулся ко мне лицом.

— Человеческая раса, — начал Падма, — перенесла эволюционный взрыв в тот момент своего исторического развития, когда колонизация звезд стала практически осуществимой.

Он сидел неподвижно, наблюдая за мной. Я придал своему лицу внимательное выражение.

— Это произошло по причинам, проистекавшим из расового инстинкта, который мы еще не до конца определили, но который по сути своей является самозащитой в природе.

Я полез в карман своей куртки.

— Пожалуй, лучше будет, если я сделаю кое-какие записи, — произнес я.

— Если так желаете, — спокойно произнес Падма. — Из этого взрыва вышли культуры, каждая из которых в отдельности явилась как бы гранью человеческой натуры. Боевой, сражающейся гранью стали дорсайцы. Гранью, которая отвергала все личностное в приверженности какой-то вере, стало Содружество. Философская грань привела к созданию Экзотиканской культуры, к которой принадлежу и я. Мы называем их Осколочными Культурами.

— О, да, — подтвердил я. — Я знаю об Осколочных Культурах.

— Вы знаете о них, Тэм, но не знаете их самих.

— Неужели?

— Нет, — повторил Падма, — потому что вы, как и ваши предки — с Земли. Вы старый человек полного спектра. И люди Осколочных Культур эволюционно превосходят вас.

Я почувствовал неожиданный слабый укол застарелой злобы внутри себя. Его голос отозвался эхом голоса Матиаса в моей памяти.

— Вот как? Боюсь, я не вижу этого превосходства ни в чем.

— Потому что вы не хотите, — ответил Падма. — А если бы захотели, то вынуждены были бы признать, что они отличаются от вас, и таким образом, судить о них нужно по другим критериям.

— Отличаются? Как же?

— Отличаются некоторым образом тем, что все люди Осколочных Культур, включая и меня, инстинктивно понимают то, что обычный полноспектровый человек должен либо воображать, либо предполагать.

Падма слегка поерзал в своем кресле.

— Вы сможете это понять, Тэм, если представите себе одного из членов Осколочных Культур как обычного человека, вроде вас, но с мономанией, которая полностью приковывает его к линии поведения существа одного типа. Но с одним вот таким отличием. Вместо того, чтобы остальные части мысленного и физиологического существа вне пределов этого существа-мономаньяка игнорировать и атрофировать, как это было бы в вашем случае…

— А почему именно в моем? — прервал я его.

— Ну, в случае любого полноспектрового человека, — спокойно продолжил Падма. — Так вот, эти части вместо атрофии изменяются, с тем, чтобы согласоваться и поддерживать мономанию, так что мы получаем не больного, а здорового человека. Только несколько иного.

— Здорового? — спросил я и перед моим мысленном взором вновь всплыло лицо взводного войск Содружества, убившего Дэйва на Новой Земле.

— Здорового, как культура. Не как случайный изуродованный индивид этой культуры. А как культура.

— Извините, — сказал я. — Но я этому не верю.

— Но это так, Тэм, — мягко произнес Падма. — Подсознательно вы верите. Потому что планируете использовать слабость такой культуры, которая должна ее уничтожить.

— И что же это за слабость?

— Очевидная слабость, являющаяся противоположностью любой силы, — ответил Падма. — Осколочные Культуры нежизнеспособны.

Должно быть, некоторое время я просто моргал главами. Я был по-настоящему поражен.

— Нежизнеспособны? Вы имеете в виду, что они не могут существовать сами по себе?

— Конечно же, нет, — подтвердил Падма. — Оказавшись перед лицом экспансии в космос, человечество отреагировало на брошенный вызов различной окружающей среды, попытавшись адаптироваться к ней. И оно приспособилось, стараясь использовать отдельно все элементы своей личности, чтобы посмотреть, какой из них устроится лучше. А теперь все эти элементы — Осколочные Культуры — выжили и адаптировались, и теперь пришло время снова соединиться в одно целое, чтобы произвести на свет более закаленного, ориентированного на всю Вселенную человека.

Аэрокар начал снижаться. Наш перелет заканчивался.

— И какое все это имеет отношение ко мне? — спросил я.

— Если вы расстроите одну из Осколочных Культур, она не сможет адаптироваться сама по себе, как это сделал бы человек полного спектра. Она погибнет. И когда раса вновь соединится в целое, этот ценный элемент будет утрачен для всей расы.

— Быть может, это и не будет такой уж утратой, — в свою очередь так же тихо произнес я.

— Нет, жизненно важной потерей, — произнес Падма. — И я могу это доказать. Вы, человек полного спектра, имеете в себе все элементы, от каждой из Осколочных Культур. Если вы признаете это, то сможете идентифицировать себя даже с теми, кого намереваетесь уничтожить. И у меня имеется доказательство, которое я могу вам предложить. Хотите взглянуть на него?

Машина приземлилась. Дверца возле меня открылась. Я выбрался из машины вместе Падмой и обнаружил поджидавшего нас Кейси.

Я перевел свой взгляд с Падмы на Кейси, который был на голову выше меня и на две головы выше Связующего. Кейси посмотрел сверху вниз на меня без какого-либо особенного выражения. Его глаза не были похожи на глаза его брата-двойника. Но почему я не мог встретиться с ними?

— Я — журналист, — произнес я. — И разум мой открыт.

Падма повернулся и зашагал к зданию штаба. Кейси пошел за нами и, как мне показалось, Джэнол и остальные офицеры штаба тоже двинулись следом. Хотя я не оглянулся назад, чтобы удостовериться в этом. Мы прошли во внутренний офис, где я впервые встретился с Грином. На столе Грина лежала папка для документов. Он подошел, взял ее, вытащил из нее фотокопию чего-то и передал ее мне, когда я подошел поближе.

Я раскрыл ее. Не было никаких сомнений в ее подлинности.

Это было послание от Старейшины Брайта, действующего правительства Гармонии и Ассоциации, военному шефу Содружества в Центр обороны X на Гармонии. Дата его имела двухмесячный срок давности. Отпечатано это послание было на мономолекулярном листе материала, с которого буквы после их написания нельзя было ни убрать, ни изменить.

Будьте проинформированы, во Имя Господа…

… Поскольку, как кажется, в Воле Господней, чтобы наши Братья на Святой Марии не одержали успех, сим приказывается, чтобы больше не посылалось им ни подкреплений, ни оборудования. Ибо если наш капитан добудет нам победу, естественно, мы победим без всяких дальнейших затрат. Но если такова Его воля и мы не одержим победы, тогда, конечно же, было бы непочтительно разбрасываться имуществом Церквей Господа в попытке противостоять таковой Воле.

И пусть будет приказано, чтобы Братья наши на Святой Марии были оставлены без знания того, что не допустим более никаких пополнений, и пусть они по-прежнему несут свою веру в себе, как всегда, и да не пребудут Церкви Господни во страхе. Внемлите этому Повелению, во Имя Господа:

По приказу того, чье имя

Брайт, Старейший среди Избранных.

Я оторвал свой взгляд от послания. И Грин, и Падма внимательно наблюдали за мной.

— Как вам удалось заполучить это? — спросил я. — Хотя, конечно, вы не захотите сказать мне.

Ладони моих рук неожиданно так вспотели, что гладкий материал листа начал выскальзывать из них. Я судорожно сжал его и стал быстро говорить, стараясь удержать их взгляд на себе.

— Ну так и что из того? Мы все уже знали об этом. Практически все знали, что Брайт их оставит. И это всего лишь доказательство. К чему было вообще показывать мне это послание?

— Я думал, — произнес Падма, — что оно, может быть, хоть чуть-чуть сдвинет вас с места. Может быть, достаточно, чтобы вы попытались взглянуть на все с иной точки зрения.

— Я не говорил, что это невозможно, — произнес я. — Я уже говорил вам, что у журналиста разум всегда открыт. Конечно, — тут я начал осторожно подбирать слова, — если бы я мог изучить это…

— Я надеялся, что вы возьмете это с собой, — сказал Падма.

— Надеялись?

— Если вы разберетесь в этом послании и действительно поймете, что именно в нем имел в виду Брайт, тогда, быть может, вы воспримете Содружество совсем по-иному. Вы сможете переменить свое мнение о них.

— Я так не думаю, — заявил я, — Но…

— Позвольте мне попросить вас сделать хотя бы это, — перебил меня Падма. — Возьмите послание с собой.

Какое-то мгновение я стоял в нерешительности, смотря на Падму и возвышавшегося за ним Кейси, затем пожал плечами и убрал послание в карман.

— Хорошо, — сказал я. — Я заберу его с собой и подумаю над тем, что там написано. Где-то здесь неподалеку я вроде бы оставлял машину, не так ли?

И посмотрел на Кейси.

— Примерно в десяти километрах отсюда, — ответил он. — Но вы все равно уже не сможете до нее добраться. Мы выдвигаемся для начала наступления, и войска Содружества уже начали маневрировать, выдвигаясь нам навстречу.

— Возьмите мой аэрокар, — предложил Падма. — Флаги Посольства на нем помогут вам.

— Хорошо, — согласился я.

Мы все вместе вышли к аэрокару. Во внешнем офисе я прошел мимо Джэнола, и он ответил мне холодным взглядом. Я не винил его. Мы подошли к аэрокару, и я залез в машину.

— Вы можете отослать аэрокар назад, когда вам будет удобно, — сказал Падма, когда я залез в его кабину. — Это как бы ссуда от Посольства вам, Тэм. Я не буду о нем беспокоиться.

— Нет, — ответил я. — Вам не надо беспокоиться. Я закрыл дверь и коснулся панели управления.

Это была мечта, а не аэрокар. Он поднялся в воздух бесшумно, как сама мысль, и буквально через секунду я уже был на высоте двух тысяч футов и довольно далеко от места предыдущей посадки. И все же я заставил себя успокоиться, прежде чем залез в карман и вытащил оттуда послание.

Я взглянул на него. Моя рука, державшая послание, слегка дрожала.

Вот оно, наконец-то мое. Подтверждение того, что Пирс Лиф слышал еще там, на Земле, и за чем я охотился с самого начала. И Падма сам настоял на том, чтобы я забрал его с собой.

Это был рычаг, тот самый Архимедов рычаг, которым я мог бы перевернуть не один, а целых два мира. И столкнуть народы Содружества за край гибели.