Было шесть тридцать утра, когда я вышел из лифта, ведущего из порта, и добрался до вестибюля моего отеля в Блаувэйне. Нервы мои были напряжены, а во рту и глазах было ощущение, словно в них насыпали песку, потому что я не спал уже двадцать четыре часа. Предстоящий день предполагался весьма напряженным, так что я скорее всего не мог рассчитывать на двадцатичетырехчасовой отдых. Но работа без сна в течение двух-трех дней — постоянная опасность в работе журналиста. Стоит тебе только за что-то ухватиться, когда ситуация может разрешиться лишь с секундным упреждением, и тебе лишь остается непрерывно следить за ней, поджидая момента, когда это случится.

Я был достаточно бодр. И если бы дело дошло до острой необходимости, я всегда мог воспользоваться медпрепаратами. Но тем не менее, случилось так, что на рабочем столе я нашел то, что мгновенно вышибло желание отоспаться из моей головы.

Это было письмо от Эйлин. Я взял его и вскрыл.

Дорогой мой Тэм!

Твое письмо о том, что ты планируешь забрать Дэйва из боевых порядков и держать его при себе как помощника, только пришло сюда. Я так счастлива, что даже не могу передать тебе, что я чувствую. Мне никогда не могло прийти в голову, что, будучи всего только Подмастерьем Гильдии Журналистов, ты мог бы сделать для нас что-нибудь подобное.

Чем я могу тебя отблагодарить? И можешь ли ты простить меня за то, как я вела себя, не писала и даже не волновалась за то, что происходило с тобой все эти последние пять лет? Пожалуй, я была не такой уж хорошей сестрой для тебя. Но это потому, что я знала, насколько безнадежной и бесполезной я была. Еще с того времени, когда я была маленькой девочкой, я чувствовала, что ты стыдился и просто терпел меня.

И когда в тот день в библиотеке ты объяснил мне, что у меня ничего путного не выйдет из замужества с Джэймтоном Блэком, — я поняла, что ты прав, но я не могла не ненавидеть тебя за это. Тогда мне казалось, что ты ГОРДИЛСЯ тем фактом, что смог остановить меня от ухода с Джэми.

Но как я ошиблась, и то, что ты сейчас делаешь для Дэйва, ясно доказывает это. Мне очень горько за то, что я так поступила. Ты был единственный, кто остался у меня и кого я могла любить после смерти мамы и папочки, и я действительно любила тебя, Тэм. Но, к сожалению, казалось, что ты этого хотел не больше, чем дядя Матиас.

Так или иначе, теперь все изменилось, с тех пор, как я встретила Дэйва и он женился на мне. Когда-нибудь ты должен приехать на Кассиду, в Албан, и посмотреть на нашу квартиру. Нам здорово повезло, что удалось получить такую большую. Это первый мой собственный дом, и я думаю, ты даже удивишься, насколько хорошо мы его обставили. Дэйв все тебе об этом расскажет, если ты его расспросишь. А знаешь, он ведь хотел сообщить тебе о нашей свадьбе, несмотря на то, что я испытывала по отношению к тебе. Но я не захотела этого. Только теперь я понимаю, насколько он был прав. Он всегда прав, в то время как я почти всегда ошибаюсь — ты знаешь это лучше меня, Тэм.

Но благодарю тебя, еще раз благодарю тебя за то, что ты делаешь для Дэйва. Моя любовь пребывает с вами обоими. Передай Дэйву, что я ему тоже написала письмо. Но думаю, что он получит его несколько позже.

Я убрал письмо и конверт в карман и поднялся в свою комнату. Я намеревался показать письмо Дэйву, но меня несколько смутило то, насколько полно была выражена в нем ее благодарность и как она обвиняла себя в том, что не была хорошей сестрой. Ведь и я не был таким уж заботливым братом. И то, что я сейчас делал для Дэйва, быть может, и выглядело для нее чем-то большим, чем это было на самом деле. Едва ли это было что-то намного большее, чем я бы мог сделать для совершенно чужого мне человека, скажем, возвращая ему услугу за услугу.

На самом деле она заставила меня почувствовать себя несколько пристыженным тем, что она написала мне. Быть может, после всего этого мы смогли бы жить как нормальные люди. То, как она и Дэйв относились друг к другу, означало, что, без сомнения, весьма скоро у меня появятся либо племянники, либо племянницы. Кто знает — ведь я мог бы тоже в конце концов жениться (неожиданно мысль о Лизе всплыла у меня в памяти), и у меня могли бы появиться дети. В конце концов, может статься так, что наши семейные отношения распространятся на добрых полдюжины миров, как это теперь происходит со многими семейными группами.

ТАКИМ ОБРАЗОМ Я ОТВЕРГНУ МАТИАСА! — подумал я. — И ПАДМУ ТОЖЕ.

Я шел, мечтая, находясь в приятном расположении духа пока не достиг двери моего номера в отеле и не вспомнил о том, стоит ли показывать письмо Дэйву. Лучше пусть подождет и прочтет свое письмо, которое, как написала Эйлин, уже находилось в пути, решил я и, открыв дверь вошел внутрь.

Он уже встал и был одет. Он улыбнулся, увидев меня. И это на секунду меня удивило, пока до меня не дошло, что, должно быть, я вошел с улыбкой на лице.

— Я получил весточку от Эйлин, — сказал я. — Небольшая записка. Он сообщает, что письмо для тебя уже в пути, но день-два может уйти на то, чтобы оно достигло тебя, будучи отправлено из твоего армейского подразделения.

При этих словах он просто расцвел. Затем мы направились вниз, позавтракать. Еда помогла мне окончательно проснуться. И как только мы закончили, мы тут же отправились в путь, в полевой штаб кассидианских и местных войсковых частей. Дэйв нес с собой мою записывающую и прочую аппаратуру. В действительности вся она почти ничего не весила. Частенько я сам таскал ее на себе, едва ли замечая это. Но теоретически то, что он теперь заботился о ней, позволяло мне сосредоточиться на более важных проблемах репортажа.

В штабе мне пообещали предоставить один из военных аэрокаров, одну из этих маленьких двухместных разведывательных машин. Когда же мы добрались до транспортного парка, то обнаружили, что находимся в очереди за полевым командующим, который ждал, пока его машина дооснащается спецоснасткой. Моим первым импульсом было тут же из принципа выразить свое возмущение по поводу того, что меня заставляют ждать. Второй моей мыслью было не делать этого. Потому что это был не обычный полевой командующий.

Это был высокий худощавый человек с черными, слегка причесанными и завивающимися волосами над лицом с крупными чертами, но открытым и улыбчивым. Я уже упоминал прежде, что для человека, рожденного на Земле, я был достаточно высокого роста. Этот же полевой командующий был высок даже для дорсайца, которым он, конечно же, и был. В дополнение ко всему он нес в себе качество, для которого не было названия, но которое является прирожденным для его народа. Что-то сверх просто силы, бесстрашия или храбрости. Что-то почти совершенно противоположное этим неотъемлемым качествам.

Быть может, это в чем-то сродни хладнокровию. Что-то вне пределов времени, быть может, вне самой жизни. С тех пор я не раз бывал на планете дорсайцев, и я замечал это как в подрастающих юношах, так и в некоторых из детей. Этих людей можно убить — все, кто рождены женщинами, смертны, — но неотъемлемой частью их существа, словно цвет, является тот неоспоримый факт, что, вместе или по отдельности, они не могут быть завоеваны. Просто потому, что это — невозможно.

Но этот мой полевой командующий имел в себе от рождения, помимо прекрасного военного ума и тренированного тела, еще нечто странное, что, казалось бы, совсем не присуще характеру дорсайцев.

Это было странное, мощное, солнечное тепло, которое исходило от него и передавалось даже мне, стоящему в нескольких ярдах от него в окружении группы офицеров и персонала, подобно подрастающим вязам, укрывающихся от ветра под дубом. Радость жизни, казалось, била фонтаном в этом дорсайском офицере, настолько ярко, что она вызывала прилив подобного радостного чувства у тех, кто был рядом. Даже у меня, стоявшего в стороне и, как мне кажется, не слишком подвластного подобному воздействию.

Но, быть может, письмо Эйлин в дополнение ко всему сделало меня столь уязвимым этим утром. Могло быть и так.

Была и еще одна вещь, которую мой профессиональный взгляд сразу же приметил. И которая не имела никакого отношения к качествам характера. Это был тот факт что его униформа имела оттенок голубого и была свободного покроя, что индентифицировало его принадлежность не к кассидианским, а к военным силам Экзотики. Экзотиканские миры, богатые и могущественные, философски исповедующие запрет на жестокости для своих индивидуумов, нанимали самых лучших наемников, которые существовали среди звезд. И, конечно, это означало, что основную часть этих подразделений или, по крайней мере, офицеров составляли дорсайцы. Так что же здесь делал дорсайский полевой командир с торопливо нацепленной на плечо нашивкой вооруженных формирований Новой Земли, окруженный штабными офицерами Новой Земли и Кассиды?

И если он только что прибыл к потрепанным вооруженным силам Южного Раздела Новой Земли, то воистину это было счастливое совпадение, что он оказался тут буквально наутро после той ночи, когда, как мне посчастливилось узнать что-то лихорадочно затевалось в полевом штабе Содружества в Контревэйле.

Но было ли это совпадением? Трудно было поверить в то, что кассидиане разузнали о тактическом совещании сил Содружества. Кадровая служба разведывательных подразделений Новой Земли, укомплектованная офицерами вроде коменданта Фрэйна, была слаба в том, что касалось разведки. К тому же неотъемлемой частью Кодекса Наемников являлось и то, что нанимаемые солдаты-профессионалы любого из миров не имели права принимать участия в любых разведывательных миссиях, не будучи одетыми в свою униформу. Но так или иначе, совпадение было слишком простым ответом.

— Оставайся здесь, — приказал я Дэйву.

А сам направился вперед, пробираясь через толпу штабных офицеров вокруг необычного дорсайского полевого командующего, чтобы попытаться разузнать что-либо из его уст. Но в это момент подъехала его командирская машина, он сел в нее и уехал прежде, чем я успел до него добраться. Я заметил, что он направился в направлении южных боевых порядков.

Офицеры, которых он оставил, начали расходиться. Я не стал смотреть, как они уходят, а вместо этого приготовил свои вопросы для призванного на воинскую службу запасника с Новой Земли, который доставил мне мой аэрокар. Скорее всего, он мог знать почти столько же, сколько и все эти офицеры, и наверняка мог быть достаточно не осторожен, чтобы рассказать мне все. Как я узнал, полевой командующий в действительности был предоставлен вооруженным силам Южного Раздела всего лишь накануне, по приказу Связующего с Экзотики по имени то ли Памда, то ли Падма. Странно, но этот офицер с Экзотики был родственником того самого Донала Грина, на вечеринке в честь которого я присутствовал. Хотя, насколько я знал, Донал был на службе у Фриленда, а не у Экзотики, и находился под командованием Хендрика Галта.

— Кейси Грин, вот как зовут этого офицера, — рассказывал запасник, работавший в Транспортном парке. — И у него есть близнец, знаете? Кстати, а вы знаете, как управлять такой машиной?

— Да, — ответил я. Я уже сидел за управляющим рычагом, и Дэйв разместился на сиденьи рядом со мной. Я прикоснулся к клавише подъема, и мы поднялись на высоту восьми дюймов на воздушной подушке. — А его брат тоже здесь?

— Нет, по-прежнему на Культисе, я думаю, — ответил запасник. — Он настолько же угрюм, насколько весел этот, как я слышал. На двоих у них приходится двойная доза той или иной черты характера. А кроме этого, говорят, их совершенно невозможно отличить: тот, второй — тоже полевой командующий.

— А как зовут того? — спросил я, положив руку на рычаг управления и готовясь стартовать.

Он нахмурился, подумал с минуту и покачал головой.

— Не могу вспомнить, — ответил он. — Что-то короткое — Йан, я думаю.

— И все же — спасибо, — произнес я, и мы взлетели. Я испытывал определенный соблазн направиться в ту же южную сторону, куда улетел Кейси Грин. Но я разработал свои планы еще вечером, когда возвращался прошлой ночью из боевого штаба войск Содружества. А когда вы недоспали, то это плохая манера — изменять свои планы без сильных на то оснований. Очень часто затуманенности сознания, наступающей в результате недосыпания, вполне достаточно для того, чтобы забыть какую-то важную причину, по которой вы просчитывали начальный план. Ту самую важную причину, которую позже — когда будет уже совершенно поздно — вы вспомните лишь для того, чтобы сожалеть.

Так что я сделал своим принципом не изменять планы, поддаваясь влиянию момента, если только я не уверен, что мой разум находится в превосходном работоспособном состоянии. Это принцип, который гораздо чаще приносит пользу, чем вред. Хотя, конечно, ни один принцип не является безупречным.

Мы поднялись на аэрокаре на высоту примерно шестисот футов и направились на север над боевыми позициями кассидианских сил, на корпусе машины были нанесены цвета Службы Новостей, и кроме того, постоянный сигнал нейтралитета издавал предупреждающий маячок. Флаг и маячок, как я считал, давали нам возможность находиться на этой высоте в безопасности до тех пор, пока не начнется настоящая стрельба. Как только начнутся настоящие боевые действия, нам будет разумнее тут же направиться в наземное укрытие, подобно подраненной птице.

Тем временем, пока это еще было безопасно, я решил с воздуха проверить боевые позиции сперва в северном направлении (где они уступом выходили к полевому штабу сил Содружества и к Контревэйлу), а затем — в южном и посмотреть, не смогу ли я догадаться о том, что именно Брайт или его черномундирные офицеры могли придумать в качестве плана.

Между двумя вражескими лагерями Контревэйла и Блаувэйна пролегала почти прямая линия, с юга на север. Существующая линия фронта находилась под углом к этой воображаемой линии юг-север, северной своей частью подходя к Контревэйлу и штабу Содружества, в то время как ее южное окончание почти касалось пригородов Блаувэйна, городка с примерно шестидесятитысячным населением.

Так что в целом линия фронта была гораздо ближе к Блаувэйну, чем к Контревэйлу — что ставило кассидиано-новоземельные силы в плохое тактическое положение. Они не могли отступить на своем южном фланге и таким образом войти в городскую черту, сохранив тем самым возможность иметь прямую линию фронта и соответственно связь необходимую для эффективной обороны. Настолько войска Содружества уже оттеснили их в плохое тактическое положение.

Но с другой стороны, угол линии фронта был достаточно острым, так что большая часть подразделений Содружества в южном направлении находилась как бы внутри северного конца боевых порядков кассидианских сил. Если бы туда было придано больше войсковых резервов и более рисковое командование, я думаю, определенные вылазки на северном участке боевых порядков кассидиан могли бы нарушить связь между южной и северной частями боевых порядков Содружества — и их полевым штабом, там, у Контревэйла.

По крайней мере, это могло бы иметь то преимущество, что внесло бы замешательство в подразделения Содружества, из которого настойчивый кассидианский офицер мог бы извлечь какой-нибудь капитал.

Тем не менее, они не показали никакого намерения проделать что-либо подобное. Но теперь, с дорсайским, полевым командиром, что-то в этом роде могло все же быть испробовано кассидианами — если для этого все еще были время и люди. Но мне казалось, что едва ли войска Содружества, просидевшие всю ночь, будут сидеть сегодня смирно и ждать, пока кассидиане предпримут попытки перерезать вражеские коммуникации.

Самым большим вопросом было для меня, что именно у Содружества на уме? Я смог разглядеть то, что сейчас упомянул как возможную тактику для кассидиан. Но я не мог себе представить каким образом стратеги Содружества планировали использовать преимущество данной позиции и тактической ситуации.

Южное окончание линии в пригородах Блаувэйна большей частью представляло собой открытую местность, где находились фермерские посевы кукурузы, луга для скота на невысоких, покрытых травой холмах. К северу также были холмы, но покрытые лесистыми участками, рощицами высоких желтых берез, которые нашли для себя прекрасный, хотя и чуждый дом на этих влажных, подмороженных холмах Южного Раздела, здесь, на Новой Земле, так что они достигали в высоту почти что двукратных размеров по сравнению с их родичами на Земле — почти две сотни футов, — и настолько близко были расположены их кроны, что никакого травяного покрова не могло существовать под ними, кроме урожденного на этой планете мохоподобного покрытия. Соответственно, это создавало в тени их ветвей что-то вроде страны Робин Гуда, и большие, облезлые, серебряно-золотистые и серые, четырех — шестифутовые стволы тянулись прямо вверх, подобно колоннам, в сумрак тьмы листьев и крон, сквозь которые прорывались лишь слабые лучики солнца.

И только тогда, глядя на них и представляя, каково было бы под кронами этих деревьев, я вдруг сообразил, что любое количество войск могло передвигаться под их прикрытием, и я — здесь наверху, в аэрокаре — не мог бы заметить ни одной каски или ружья. Короче, силы Содружества могли подготавливать крупное наступление под прикрытием деревьев подо мной, и я бы даже не заподозрил об этом.

Эта мысль нескоро пришла мне в голову, и в этом я обвинил недостаток сна, что сказалось на остроте восприятия, помешавшей мне заподозрить что-либо подобное. Я круто развернул аэрокар на краю одной из рощиц, где был расположен укрепленный пост кассидиан с кольцевым дулом звукового орудия, выглядывавшего из него, и приземлился. Здесь, на открытой местности, было слишком много солнца для родного этой планете мохоподобного покрытия, но родная же трава этого мира была повсюду и ростом доходила до колен. Она медленно колыхалась под порывами легкого ветерка и играла волнами, словно поверхность озера.

Я вылез из машины и прошел через кустарник, маскирующий позицию орудия. День уже становился жарким.

— Есть какие-либо признаки передвижения Содружества там, в этих лесочках? — спросил я старшего взводного, командовавшего позицией.

— Нет, ничего, насколько нам известно, — ответил он. Это был худощавый, собранный молодой парень, немного облысевший раньше времени. Его униформа была расстегнута у шеи. — Патрули там.

— Гм-м, — произнес я. — Что ж, я попробую пролететь еще немного вперед. Спасибо.

Я вернулся к аэрокару, и мы снова взлетели. На этот раз всего лишь футов на шесть над землей и направились прямо в лес. Здесь было гораздо прохладнее. Одна рощица сменялась другой, а та в свою очередь третьей. В третьей рощице нас окликнули, и мы обнаружили, что наткнулись на патруль кассидиан. Солдаты лежали на земле и прикрывали нас. И я не смог заметить ни одного человека, пока чуть ли не у самой машины с земли не поднялся широколицый форс-лидер с игловинтовкой в руках и опущенным визиром шлема.

— Какого черта вы тут делаете? — спросил он, поднимая свой визир.

— Я журналист. У меня есть разрешение передвижения по боевым порядкам. Хотите посмотреть?

— Вы сами знаете, что можете сделать с этими вашими разрешениями, — ответил он. — И если бы это было в моей власти, то мы бы это сделали. Ваше пребывание здесь не означает что все происходящее сейчас здесь — нечто вроде чертова воскресного пикника. У нас и так достаточно трудностей в поддержании наших людей, а тут еще шляются подобные вам.

— Почему? — невинно спросил я. — У вас помимо этого есть какие-то неприятности? Какие именно?

— Мы с самого утра не видели ни одной черной каски, вот какие неприятности! — воскликнул он. — Их передовые орудийные позиции пусты — а вчера они были заняты, вот какие неприятности. Воткните антенну в почву и послушайте хоти пять секунд, и можете услышать шум множества тяжелых машин, передвигающихся всего лишь в пятнадцати — двадцати километрах отсюда. Вот в чем неприятности! А теперь, друг мой, почему бы вам не вернуться назад в тыл, так, чтобы нам не надо было беспокоиться еще и о вас, помимо всего прочего?

— А в каком направлении вы услышали передвижение бронетехники?

Он показал вперед, вглубь территории, занятой силами Содружества.

— Как раз туда мы и направляемся, — произнес я и, откинувшись на сиденье аэрокара, приготовился закрыть колпак.

— Подождите! — Его восклицание остановило меня прежде, чем я захлопнул колпак. — Если вы намерены двинуться дальше, навстречу врагу, я не могу вас остановить. Но я обязан предупредить вас, что вы направляетесь туда полностью под вашу ответственность. Там впереди — ничейная земля, и ваши шансы наткнуться на автоматическое оружие весьма велики.

— Конечно, конечно. Считайте, что вы нас предупредили. — Я со стуком захлопнул колпак над головой. Наверное, меня делал раздражительным недостаток сна, но тогда мне казалось, что он слишком уж налегал на нас без всякой необходимости. Я видел его лицо, угрюмо смотревшее на нас, когда завел машину и поехал прочь.

Возможно, я был неправ по отношению к нему. Мы проскочили между деревьями, и спустя несколько секунд он исчез из виду позади нас. Мы продолжали двигаться вперед через лес и небольшие разрывы в нем по удобно расстилающейся местности примерно еще с полчаса, ни с чем так и не столкнувшись. Я предполагал, что мы могли находиться никак не больше чем в двух — трех километрах от того места, откуда, как предполагал форс-лидер, шел грохот от передвижения бронетехники Содружества. И в этот момент произошло нечто неожиданное.

Послышался короткий звук, за которым последовал удар, словно швырнувший мне в лицо приборную панель и ввергнувший меня в беспамятство.

Я моргнул и открыл глаза. Дэйв расстегнул свой ремень безопасности и теперь с озабоченным лицом склонился надо мной, развязывая мой.

— Что такое? — пробормотал я. Но он, не обратив внимания на мои слова, высвободил меня и начал вытаскивать из аэрокара.

Он хотел положить меня на мох. Но к тому времени, как мы выбрались из аэрокара, мое сознание прояснилось. Я подумал, что, должно быть, я скорее оглушен, чем потерял сознание. Но когда я повернулся, чтобы посмотреть на аэрокар, я понял, что это не самое худшее, что могло бы произойти.

Мы наткнулись на вибрационную мину. Конечно же, аэрокар, предназначенный для использования на поле боя, был снабжен сенсорными датчиками, торчащими из него под разными углами. И один из них взорвал мину, когда мы находились на расстоянии в дюжину футов от нее. Но все равно аэрокар теперь представлял собой мешанину лома, да и приборная панель была хорошенько побита моей головой. Настолько, что было просто удивительно, как это я ничего не порезал себе на лбу, хотя там уже и вскочила шишка внушительных размеров.

— Со мной все в порядке — все в порядке! — раздраженно сказал я Дэйву. И затем в течение нескольких минут я ругал на чем свет стоит аэрокар, просто чтобы излить свои чувства.

— Что мы теперь будем делать? — спросил меня Дэйв, когда я закончил.

— Направимся пешком к боевым порядкам Содружества. Они ближе всего к нам! — прорычал я. Предупреждение форс-лидера тут же вспомнилось мне, и я снова выругался. А затем, просто потому, что мне надо было выместить свое раздражение на ком-то, я накинулся на Дэйва.

— Надеюсь, ты не забыл, что мы здесь для того, чтобы написать репортаж?

Я развернулся и заковылял в направлении, куда мы направлялись на аэрокаре. Возможно, поблизости находились и другие вибромины, но передвигаясь пешком, я не обладал ни массой, ни достаточной силой сотрясения, чтобы привести их в действие. Спустя какое-то мгновение Дэйв нагнал меня, и мы молча пошли дальше по мохоподобной подстилке, между огромными стволами деревьев, пока, оглянувшись, я не заметил, что аэрокар скрылся из виду.

И только тогда, когда было уже слишком поздно, до меня вдруг дошло, что я позабыл сверить свой наручный указатель направления с индикатором направления в аэрокаре. Теперь я посмотрел на свой наручный указатель Похоже, он указывал на позиции Содружества, которые должны были находиться прямо впереди. Если у него сохранилась корреляция с индикатором в аэрокаре — тогда все в порядке. Если же нет — среди этих огромных стволов, подобных колоннам, на этом мягком, бесконечном ковре мха, любое из направлений было похоже друг на друга Возвращение назад к аэрокару и его поиски с целью провести сверку с его указателем привели бы к тому, что мы бы заблудились.

Что ж, ничего иного теперь не оставалось. Самым важным теперь было сохранить продвижение вперед по прямой линии сквозь эту дымку и тишину леса. Я настроил указатель на нашу нынешнюю линию маршрута и надеялся на лучшее. Мы продолжали тащиться вперед, к тому, что, как я надеялся, было боевыми порядками Содружества — где бы они ни находились.