А потом, без перерыва:

Если я в болотах от поноса не умру,

Если русский мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен.

Вот такая я скотина. Ага. Немецкие песни пою. А потом мы все ржем. Над чем ржем? А Бог его знает. Над звездами, наверное, которые, внезапно, высыпали веснушками на ночном лице неба. Днем эти веснушки исчезают…

— Значит, завтра на поле, послезавтра на траншею?

— Вы бы, мужики, не ходили бы туда… — советует Саша.

— Да хрен с имя, — по-вятски отвечает Еж. — Отбрехаемся, как-нибудь.

— Ну, как хотите… Мое дело предупредить.

Мы допиваем последнюю кружку. А потом разбредаемся по землянкам и палаткам. Я захожу последним. Пока все заползают в спальники — я забиваю печку дровами. В землянке, вроде, и так тепло. Но под утро это тепло уйдет. Так что пусть она пока гудит — наша печечка, которую мы притащили за тысячу двести километров из далекого Кирова. Второй раз, причем. Первую кто-то стыбздил. Обратно тащить лень — вот и закапываем ее после вахты рядом с землянкой. То ли на чермет сдали, то ли домой утащили. Ну, ничего — еще стыбздят — еще привезем.

Люди, все-таки, уроды. Это моя последняя мысль на сегодняшний день. После этого я залезаю в свой спальник. Под голову кладу пуховик, вывернутый наизнанку. Я лежу крайний у выхода. Оттуда слегка поддувает. Но мне пофиг. Потому как печка — работает, водка — греет, а спальник сшит из термофайбера.

Ах ты, ек-макарек! Носки забыл сменить на ночные, вязанные… Так в обычных хебешных и уснул…

День четвертый.

После завтрака идем нарушать закон. Мать со своими на Гонтовую Липку. Юра туда же. Двух своих бойцов-петеушников с нами отправил. Посмотреть как матерые работают.

А погода жуткая. Ровно осень — низкие тучи несутся с запада. Такое небо у меня почему-то ассоциируется со сценой из фильма 'Александр Невский'. Нет. Не из новой поделки, а старого шедевра. Это когда псы-рыцари свиньей атаковали нас.

Ну, псы свое получили, и тучи когда-нибудь закончатся.

Идем по полю в сторону железной дороги и станции 'Апраксин бор'.

Слева — огромная яма — будто копали экскаватором. Рядом с ямой бомба. ФАБ-500. Только почему-то пустая. В смысле, нет ни тола, ни взрывателя. Только один корпус. Кто ее выкопал? Зачем? Как? И как ее обезвредили? Для меня все это загадка, интереса не представляющая. Ну, нашли. Ну, выкопали. Ну, обезвредили. Ну, так и оставили. Ну и мы — мимо идем.

Некогда нам на всякие железяки любоваться.

Правда, пэтеушники юрины побежали фотографироваться. Да пусть их. Детишки…

Когда-нибудь им это надоест. Мне же надоело!

Юди подходит ко мне и спрашивает:

— Ты чо, срань старая, молчишь?

— Думаю.

— Опять про меня хрень всякую напишешь, сучка бородатая?

— А ты как думал…

— Правильно. Пиши. А то забывается.

А потом ветер и легкий дождь. Слезами на очках.

На поле вышли гуськом. Потому как впереди Васька со Степкой со своими охрененно крутыми мианками. Сколько такие стоят? В смысле аппараты, а не Васька со Степкой. Много такие стоят.

Рублей шестьдесят, наверное. В смысле, шестьдесят тысяч.

Ну…

Понеслась.

Мы идем по полю за парнями, свистящими своими крутыми аппаратами. Идем навстречу ветру, секущему тебя плетьями воды.

Очки, постоянно приходится протирать. Ни черта не видно. В конце концов, снимаю их и прячу в карман пуховика.

Там где Васька или Степка останавливаются и начинают крестить невидимыми щупальцами минака землю — определяя место залегания — кто-то из нас останавливается и начинает копать.

Один, другой, третий…

Минометка, цинк с лентами для 'максима', гнутая трехлинейка…

Мне опять достается 'семь-шесть', прошедший через ствол. И я опять, пытаясь его выдернуть из земли, влупливаю со всей дури ему по башке — по взрывателю. Почему-то он опять срабатывает. Хорошие у меня ангелы-хранители. Добрые и сильные. Сильные — это точно. Гитлера в свое время заломали. Неужто меня от какого-то снаряда не спасут?

Грязно матерюсь и иду дальше.

Через полчаса все заняты своим делом. Кроме меня и Буденного. Мы закуриваем в очередной раз. Кажется, уже раз пятый за эти полчаса — нормально покурить не успеваем. Дождь убивает огонек сигареты. Руки замерзают. Зажав сигарету в кулак, немножко греемся. Заодно согреваем и внутренности из фляжки.

Говорят, что это алкогольное тепло — субъективная штука. Что на самом деле, организму холодно. Да пофигу на организм. Главное, чтобы мне теплее было.

В этот момент, Степка вдруг подает голос из-за спины:

— Кто бойца поднимать будет?

Мы оглядываемся.

Степка остановился на звуке минака. И пока мы стояли — поднял сначала диск 'Дегтяря', а рядом лопатку саперную. А из-под лопатки торчит бедренная кость.

— Я! — орем мы оба с Буденным и бросаемся к костям.

Время останавливается. Исчезает ветер. Замирает дождь. Есть только ты, нож, лопатка и боец. Степка уходит дальше.

Поисковики делятся по предпочтениям на две категории — одни любят ходить и искать. Другие сидеть и копать. Степка, Тимофеич, Вася — первые. Я из вторых.

Буденный копает ноги. Я начинаю с головы.

Раскоп не глубокий. Всего сантиметров тридцать. И парню повезло — он не перепахан тракторами. Почти целый лежит. Как так получилось?

Под ножом скрежет металла.

Каска.

Осторожно достать ее не получается. Заплыла ленинградской тяжелой глиной. Да еще и прогнила. Половина каски отламывается в руках. Вторая еще там, внизу. Эх, блин… Черепа нет. Череп сгнил. На внутренней стороне каски — волосы. Короткие. Черные.

Сажусь рядом с раскопом на пендель — кусок пенопропиленового коврика — он же пеналь, он же поджопник, он же сидушка. Гемеррою не хочется.

Начинаю разбирать землю — полукруглый холмик из-под каски. Землю, бывшую когда-то человеческой головой. Человеком. Мокрые волосы собираю и складываю в пакет к костям. Складываю? Мокрые, они прилипают к ладоням, к одежде. Складываю вместе с землей.

Семьдесят лет прошло…

А они все еще живые, эти волосы. Ни одного седого…

А костей черепа нет. И челюстей тоже. И зубов нет. Каска. Земля. Волосы.

Постепенно протыкиваю землю ножом, спускаясь ниже. Есть ключичка. Ребро. Второе. Тут очень тщательно, очень! Тут медальон может быть. Тут нагрудные карманы…

Пусто. Ничего.

Артем, в это время, добрался до тазовых костей. Те раздроблены в хлам. Тоже перебирает жирную землю руками, там карманы брючные. Ничего. Подсумок — пустой. Ничего.

Почти сталкиваясь лбами, разрываем землю еще ниже — под бойцом.

Пусто.

Ищем вправо-влево, взрывая землю сначала лопатой, потом ножом. Ничего.

Ноги полностью, кроме стоп. Руки тоже — кроме кистей. Осколки таза. Несколько ребер. Ключица. Волосы.

Потом пакет с бойцом складываем в мой рюкзак. Легкий он — боец. Не тяжелый.

А прошло аж два часа, оказывается. Рассказывать об этом быстро. Со стороны наблюдать — долго. Работать — в один вздох время летит.

Два часа стояли раком, подставив свои пятые точки под небесную мокрую кручину. Кручину из кручин. И незаметно-то как. Только спина и штаны, все-таки промокли.

Глоток водки за помин души. Плеснули маленько на раскоп. Второй для сугреву. Закуриваем.

— Наши-то где? — когда говорю, идет пар изо рта.

Буденный кивает мне — слепошарому в залитых дождем очках — наши устраиваются на привал у мусорного отвала.

Мусорный отвал — это кучи земли, столканной зачем-то бульдозерами. Метра по четыре высотой — курганы на поле. За одним из них мужики и устраиваются, укрываясь от ветра. Оказывается, пока мы бойца поднимали — Заяц прискакал.

Заяц — в смысле, поисковик наш. Он наш штатный портной. Учится на модельера. Надеюсь, отучится и станет нормальным модельером, а не как эти… 'звезды в шоке…'. Он обшивает нас всех — кому камуфляж подогнать, кому разгрузку сшить. Ездит он с батей — с Петровичем. А зовут… От тыж блин! А я не помню как Зайца зовут! Заяц и Заяц. Ну, пусть так и остается — Зайцем.

— Заяц! Ты чего к взрослым дядям пришел?

По лицу стекает дождь.

— Нельзя что ли?

— Нельзя, — солидно встревает Степан. — Без водки тут никак нельзя. А ты водки принес?

— А я не пью! — отвечает Заяц.

— Кого ипет чужое горе? Мы-то пьем!

— Ну… Вы б сказали, я б принес… — Заяц еще маленький. Он еще не улавливает тонкую разницу между мужским грубым юмором и мужской грубой злостью. А еще не понимает то, что если мужики в поле под дождем, то водки им все равно не хватит.

— Значит, для того чтобы согреться мы тебя сейчас женщиной сделаем… — подмигивает Женька Юдинцев Зайцу.

Мне остается метров пять до разлегшихся на земле мужиков. Скоро мы все будем мучаться спинами, коленями и прочими суставами. Но это будет после Вахты. На Вахте болеть некогда.

Делаю еще шаг и вдруг вижу под ногой что-то белое.

Кость.

Берцовая.

Человеческая. Белая-белая.

— Тем, положи в рюкзак, — останавливаюсь я.

— Ага…

Он засовывает кость в пакет с бойцом, торчащий из моего рюкзачишки.

А потом и мы устраиваемся на привал.

— Подняли?

— Подняли.

— Медальон?

— Пусто.

— Тогда водку доставай.

Я достаю фляжку, пустую уже наполовину.

Она и так-то маленькая — двести пятьдесят. Оказывается, взяли все — тушенку, хлеб, лук, сало. А водку забыли в лагере. Васька и Степка притащили свое, конечно. Но мало. Всего пол-литра.

— Дед, у тебя же всегда водка есть! — возмущается Еж.

— А это что? — возмущаюсь я.

— Мало! — рев брутальных мужиков гаснет в дожде.

Надо отправлять гонца в лагерь. Идти никому не охота.

А чуть позже выясняется, что до магазина ближе.

Складываемся по сотне. Рублей, конечно.

Где сей магазин находится — знаем теоретически мы и практически — Васька со Степкой. Но их посылать нельзя — у них аппаратура. Пока гонцы бегают — мы часик еще тут походим.

Посылаем юриных петеушников. На тех смотреть жалко — мокрые, соплястые.

Васька объясняет им как дойти. Те — тупят. 'Ак чо, мы это, того…'

— А им и не продадут. Двадцати одного нету. Нету?

Мелкие облегченно кивают:

— Нету!

Боятся заблудиться, что ли?

В итоге, иду я. Самый старый с самыми молодыми.

Ну, во-первых, хоть согреюсь. Во-вторых — посмотрю на этот самый Апраксин. В-третьих — узнаю, где тут магазин. В-четвертых — посмотрю расписание электричек. И, наконец, в-пятых — куплю нормальной водки. И нормально куплю. Не одну бутылку.

Достаю солдата из рюкзака. Оставляю мешок пока тут. Чего его с собой таскать? Поднимаюсь на отвал. Едва не сбрасывает ветром — чего-то он усилился.

И снова нагибаюсь под ноги. Еще одна кость. На этот раз предплечье. А рядом вторая. И берцовочки вниз. И мелкие — от ступней.

Пошли поисковика за водкой — он бойца и поднимет.

— Эээй! — ору. — Кто бойца подымать будет?

Потом встаю на колени, проверяю землю. Дождь стучит по капюшону и козырьку кепки. Рядом с бойцом — чернильная ручка малахитового цвета с латунным пером. На пере — серп и молот и число '1936'. Один из мелких — Антон, кажется — остается тут.

Мы идем дальше.

Вот он — Апраксин Бор. Метрах в пятидесяти от косточек — дачи стоят. На косточках и стоят. Интересно, а когда дачники свои огороды копают — они бойцов находят тут?

И через десять минут мы в центре цивилизации. Асфальт. Машинки проезжают. Музыка из этих машинок. 'Тынц, тынц, тынц!' Я — попаданец. Из сорок второго в две тысячи десятый. На нас — мокрых и очень грязных — не обращают внимания. Бомжи и бомжи. Мало ли тут таких? Ага…

Нормально все, жители двадцать первого века. Мы сейчас вашего спирта купим — обратно в свой двадцатый. Мы живем в прошлом. Не волнуйтесь. Мы тут так — в гостях.

— Здрасьте, барышня! — это я продавщице в магазе. — Водка есть в литровых? Желательно, паленая…

— Есть, пожалуйста, 'Белуга'.

Белуга стоит тут восемь сотен за литр. Подозрительно дешево. Пэтеушник едва в обморок не падает от цены.

— А чо эта дорого-то так, эта, а? Чоа?

— А это мы с базы напрямую возим, — машинально отвечает 'барышня' и тут же понимает, что фигню сморозила.

— А она точно паленая? — с серьезной миной продолжаю я.

— Да, конечно, еще никто не жаловался…

Я хихикаю про себя.

И беру какой-то 'Кедровой' по сто восемьдесят за литр. Пять литров. И флегматично запихиваю бутылки в рюкзак. Потом внезапно вспоминаю старый анекдот и прошу две конфетки. Поворачиваюсь к петэушнику и говорю ему:

— Три брать не будем. А то опять стошнит.

Он не знает этого анекдота и замирает от ужаса. А потом берет полторашку пива. Дурак. Пиво на таком ветру нельзя пить. Только водку. Паленую

Когда я вышел, то пацан спросил. Торжественно так спросил. И как-то сакрально:

— А зачем так много?

— Конфет-то? Так нас же много…

После этого он молчит всю дорогу, и о чем-то размышляет.

А я просто возвращаюсь в сорок второй.

Пока ходили — ничего не произошло. Бойца с ручкой добрали. Подняли и еще одного. Зайцу повезло — наткнулся на лимонку. На щуп нашел. А лимоночка — в кармане. И полный набор — крупные кости и даже с черепом. Медальона опять нет.

Ну, вот теперь можно и нормально пожрать.

И только сели за курганом — дождь внезапно закончился. Ангелы решили, что мы заслужили пообедать без воды сверху…

Степка достал две упаковки армейского пайка.

Мы — банку тушенки, пять головок лука, буханку хлеба. И трехлитровый термос с чаем. Его Змей с собой таскает. Ну и сало, само собой. Без сала в такую погоду жить невозможно.

Петеушники ничего с собой не взяли. Дети — уроды. Прав Еж. Жрут больше всех, а еду добывать не умеют. Пришлось обматерить. Впрок. Так-то бы, чисто педагогически, оставить их голодными — будут думать в следующий раз.