Кому-то кажется, что никакой разницы в этом нет? Они же мертвые! Они же — ВСЁ!

Ага.

Они-то всё. А мы только начинаем.

Это не мы их ищем. Это они выбирают — с кем из нас лечь в настоящую домовину.

Если я не похороню их — меня тоже выкинут на обочину. С тротуара, где я внезапно умру. Вот иду-иду — взял да умер. Как в Ленинграде зимой сорок второго. Тогда увозили на кладбище. На Пискаревку. Еще куда-то. Много куда.

Да и сейчас бомжей увозят.

Бомжей увозят и закапывают под безымянными, с номерами, железными кольями.

А мужиков этих не увозят.

И не закапывают. Их бросили в лесах и болотах. Мы бросили. Да, да. Мы. И нечего валить на Сталина, Ленина и прочих Берий.

Это я не похоронил их.

Потому что — Россия — это я.

Повторюсь.

Россия — это я.

Нет, не государство аки Людовик Какой-То-Там.

Я — это страна. Потому что меня когда-то так учили — если не ты, то кто? Потому, что Россия состоит из таких, как я. За единую и неделимую? Тогда не делите ее судьбу на всех. Каждый из нас — это Россия. И каждый из нас — несет ответственность за судьбу России. Ровно в одинаковой степени — что бомж, что президент. Потому что…

Россия — это я.

Я буду хоронить своих отцов и братьев, чего бы мне этого не стоило.

А ты — как хоронил своего отца?

Так же будут хоронить и тебя.

Можете считать это манией величия. Мне все равно.

— Дед! Чего разлегся?

А вот и Наташка с Анькой.

Киваю на крест.

Протягиваю им банку с мясом, хлеб, луковицу. Есть надо всегда, пока есть еда. Иначе — смерть. Джек Лондон, чо. И практика. Эти девки — молодцы. Хотя и дуры. Молодцы, потому что допинывают тушенку, смачно заедая луком. Дуры — потому что ездят сюда. Не бабское это дело…

Пока они доедают мой обед — я начинаю копать, доставая бойцов из земли.

Снимаю дерн.

Потом рыхлую, и что странно, сухую землю.

А вот и…

Полиэтилен.

Мешок, черный такой. Я его, немедленно, рву лопатой.

А потом мы достаем кости.

Одну за другой.

Бедренные откладываем отдельно. По ним считаем бойцов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть….

Три бойца.

Шесть бедренных костей.

Здоровые такие. Больше, чем у меня. А у меня рост — сто восемьдесят.

Голени идут. Анька вверх пошла по костям. Хотя тут все перемешано. Ребра вместе с ступнями. Череп — один — в тазовых костях. Наши ли? Может, немцев 'черные' прикопали? И пошутили?

Наши, наши…

Фаланги пальцев ног в валенках. 'Черные' их так и подняли. Не стали доставать косточки из смеси корней травы и войлока.

И еще наши пуговицы.

Впрочем, пуговицы — это отдельный рассказ. Не те, которые на шинелях, а те которые на нижнем белье. Есть с четырьмя дырками, есть с двумя, а есть даже и с тремя.

Какие чьи?

Вы, пока погадайте, а мы поднимать будем дальше.

Ребра россыпью.

Череп, более-менее, целый — один. Нижней челюсти нет. В верхней только один зуб. Других нет. Только ямки. Сама голова без повреждений. Даже черепные кости — ой, я знаю, что это не по паталогомедицински — по швам срослись без семидесятилетних проблем разложения. Кажется, вот тут даже хрящик сохранился на шве? Складывай, давай! И медальон ищи! Дед, да не бубни, ты, ладно? Ладно.

А вот плечевых костей только две. Странно. Обычно тоже сохраняются. 'Черные' потеряли? Или в бою от потери крови из выдранных плечевых суставов умерли они?

Мы не плачем по ним.

Мы просто копаем и собираем бойцов по косточке. Одного за другим.

И не разобрать — где чья?

Но вы не волнуйтесь.

Мы вас всех троих в одном гробу похороним восьмого числа.

А пока вот так — в два черных мешка. В каждый мешок — уже в лагере — засунем бумажку, на которой Рита напишет — 'Три бойца. Квадратная. В один'.

По этой записке мы потом и разберемся.

А пока мешок с мелкими костями я складываю в полевой рюкзак — маленький такой, литров на тридцать, ношу там все нужное, — а два, с костями большими, на плечи и домой. В лагерь. Потому что две девки не донесут в руках пятьдесят килограмм костей.

А я потом дерну до наших мужиков в лес…

На раскопе время летит незаметно. Только начал работать — глянь, уже три часа прошло. Так что, когда вернулись, внезапно наступил обед. А после обеда — так же внезапно — полил дождь. Затяжной такой, мелкой сеточкой накрывший деревьица.

Лес тут какой-то смешной. Не то что — наш. У нас там деревья. Чисто энты толкиновские. Здесь же… Какие-то недоростки, право слово. Редко попадаются высокие деревья. Словно когда-то здесь был лесоповал. А потом на этом лесоповале, густо удобренном человеческим мясом, выросли вот эти вот — тополинки, осинки, елочки…

По ним сейчас и барабанит дождь. Плащ ОЗК я опять не взял. Не люблю я его. Длинный, ходить в нем не удобно. И он резиновый — не дышит. Закутаешься в него — и потеешь как в бане. Для бани мы их и берем. А сейчас я иду сытый и довольный по мокрому снизу и сверху болоту, жирно чавкая сапогами.

Вообще-то по дороге, хоть и дальше, но удобнее. Напрямки тут километр. Но местами приходится по колено в болотной жиже шагать.

Но я люблю лес под дождем. Идти легче. Да и работать легче, чем под солнцем. Под солнцем потеешь как негр на плантациях — тяжело дышать. А сейчас вот самое-то — мелкий такой дождик. Нечастый. Я люблю дождь. Впрочем, я солнце тоже люблю. И снег люблю. И даже морозы люблю. Я вообще погоду люблю. Любую. Потому что еще жив. Перестану ее любить — когда умру. А может и не перестану.

Умрем — все узнаем. А пока остается только верить.

Пока размышляю над тайнами бытия и погоды, дождик заканчивается. И я выхожу на Квадратную. Мужиков нет.

— Еж, прием. Белоснежка на связи. Я на квадрате, вышел с юго-западного угла.

— Привет, любимая. Метров сто на восток продернись. Услышишь много мата — не подходи.

— Понял. Конец связи.

Много мата я услышал почти сразу. И, конечно же, пошел на этот самый мат.

Ругался Дембель.

Он закопался почти по плечи в землю. Время от времени пропадал в яме. После чего мат раздавался снова и оттуда вылетала мина калибром восемьдесят два миллиметра. Ее ловил Юди, меланхолично покуривая на бруствере раскопа, потом складывал минометку к своим товаркам.

— Чо приперся, старый пень, сказали же не подходи! — Юдинцев возлежал аки турецкий султан, наблюдающий за невольниками на каторге.

— Юди… Ты где видел русского человека, который увидев надпись 'Осторожно, покрашено!' не потрогает пальцем?

— Ты не русский. Ты немец. А немцам положено быть законопослушными.

— Я русский немец. И, значит, подчиняюсь законам тогда, когда хочу. И вообще, от деда у меня только печень.

Дед у меня и впрямь — немец. Самый настоящий немец. Матерый такой. Фашистский. Попал, собака в плен, и батю моего бабушке заделал.

В это время Дембель вышвыривает еще одну мину.

— Пятьдесят три.

Я, сначала, не понял, что за калибр такой.

Только потом дошло — это порядковый номер.

Мины лежат в рядок по десять штук. Рядом двенадцать снарядов калибром семьдесят шесть миллиметров.

А Еж со Змеем таскают поросенков по сто пятьдесят два миллиметра. Здоровые. Восемь штук уже стоят рядком.

Все это добро, как выясняется, не стрелянное. Артобоз, что ли тут накрыло? Ну да… Скорее всего. Больше тут ничего нет. Только ВОПы — взрывоопасные предметы.

Вопы, вопы — всем нам… Рифма нам, в общем. Ежели что. Даже хоронить будет нечего. Кроме Буденного. Он копается почти в сотне метров от взрывоопасной полянки.

— Дед, я флягу твоего деда нашел, смотри!

Фляжка и фляжка. Немецкая.

— Деда мне лучше найди.

— Нету тут твоего деда. И моего нет. Только фляжка. А ты ее переверни, переверни…

Я переворачиваю немецкую фляжку. А на ней надпись.

'Отнята у немца в бою'

И звезда.

— Еще есть чего?

— Неа. Только фляжка.

Вот так бывает. Отобрал у фрица фляжку. В бою. А потом потерял ее. Бывает. Дай Бог, если этот боец дожил до Победы.

Нет, не так.

Дай Бог, ЧТОБЫ этот боец дожил до Победы.

А если он и погиб тогда — пусть его смерть была красна. Не обязательно на миру. Но обязательно — правильная.

Вот так вот живешь-живешь и вдруг понимаешь — смерть бывает правильная и неправильная. Вот сосед у меня как-то умер. От алкоголя. Два года лежал на кровати и пил. Больше ничего не делал. Потом и вставать перестал, чтобы в магазин сходить. Всех просил. Дружки ему носили. Меня просил. Я, по первости, брал для него. Потом перестал. Так он схитрил. Говорил мне, что сердце у него болит, врачи мне валокордин прописали. Возьми, а, пару пузырьков, я его в чай капаю. А потом выяснилось, что он их тупо выпивает — конечно, семидесятипроцентный спирт.

Вот так и помер лежа. В загаженной, обосранной комнате. В темноте. В одиночестве. И, самое странное, что я не помню — как его зовут? А ведь хоронил в прошлом году. Или позапрошлом? Или?

А вот своих бойцов помню.

Алешка, Витька, Иван,

Калимов. Трошин. Сергеев.

Чудово, Демянск, Демянск.

Архангельск, Воронеж, Чита.

1942, 1942, 1942.

1995, 1998, 2000.

Трех бойцов я нашел опознанных за пятнадцать лет. Всего трех. Извините, больше не получилось. Пока не получилось.

Вот такие бывают смерти.

Так что, после того как Буденный перерыл землю вокруг фляжки, мы возвращаемся на 'рыбное' место.

Лучше уж от восьмидесятки, чем от валокордина.

Быстрее и честнее.

А тем временем, Дембель идет на рекорд. Уже сотня минометок. Я такого еще не видал. Бывало всякое. Как то нарыли пулеметное гнездо гансов — там гильз от французского 'Гочкиса' было столько… Что когда собрали их в кучу — куча выросла мне по колено. А я длинный! Сто восемьдесят сантиметров по вертикали. А вот такое количество снарядов и мин в одном месте — первый раз вижу.

— Юди, а ты что не копаешь?

— Лень! — флегматично отвечает наш здоровяк.

— Да они, ссуки, вниз идут. Тут вдвоем нечего делать… — Дембель выкидывает еще одну мину — А Юдинцеву тут вообще… Он тут застрянет.

И впрямь. Раскоп похож на шурф. Тоннель к центру земли.

Попеременно мы лазаем туда, сменяя компактного маленького Дембеля. В итоге, через два часа все вырыли.

Шестьдесят две мины калибром полсотни два. Сто двенадцать мин калибром восемьдесят два. Снарядов не прибавилось — двенадцать — семь-шесть и восемь поросенков.

А потом мы засекаем координаты GPS. Пусть саперы сами вывозят это барахло. И мы идем в лагерь, с сожалением оглядываясь на кучу убийственного железа. Почему с сожалением? Да потому что мы и сами можем бахнуть. Выкопать хорошую яму. На дно сначала слой хвороста. Потом все это слоями складывается. Вниз поросенки, потом средний калибр, потом полтиннички, между слоями и сверху — снова хворост. Потом это все заливаем бензинчиком. Делаем дорожку метра на три. Поджигаем и… БЕЖИМ!!!

Пока там все прогревается — свалим метров на пятьсот. А там уже и не опасно. Осколки вниз уйдут. Проверено. Зато БАХ! Будет такой, что в Питере услышат. Вот из-за этого и не подрываем. Еще ночного визита ментов нам не хватало…

И выходим домой. Не потому, что темнает. Тут темно становится после одиннадцати — белые ночи, практически. И не потому, что устали. Некогда тут уставать. А потому, что снова пошел дождь. И на этот раз уже сильный. Почти ливень. Согреться у нас, конечно, есть чем. Но вот земля… Мгновенно превращается в болото.

А вот это плохо.

Жаль, что день прошел насмарку…

А в лагере ждал сюрприз. Даже два сюрприза. Во-первых, сегодня — совет командиров. А во-вторых…

Васька со Степаном приехали.

Парни сидели за столом, закидывая в себя топливо — гречку с тушенкой. Ну а потом мы начали обниматься, хлопать друг друга по спинам и жать руки — обычные мужские ритуалы, выражающие радость после годовой разлуки.

Мужчины не любят 'выражать эмоции' — мужчины живут. Если мы рады друг другу — мы обнимаемся. Если не рады — оскаливаемся в якобы приветливой улыбке. Впрочем, о чем это я?

Васька достает канистру из-под стола. Пятилитровую:

— По маленькой, мужики?

Еж хмыкает:

— А большая у тебя какая?

— Вот такая! — Степка достает уже десятилитровую. В одной коньяк, в другой водка. В третьей — тоже 'маленькой' — наливка для девчонок.

— Идите-ка к палаткам, мужики, сейчас совет командиров тут б-будет. Саша п-приедет, — а вот и наш главнокомандующий появился. Юра Тимофеевич Семененко. Мужик строгий, серьезный, справедливый и…. Непьющий. И к этому делу относящийся сугубо отрицательно. И в этом он абсолютно прав. Пьяные дебоши, ор у костра и кидание патронов в костер — дело весьма неприятное. Самое смешное, что мы — вятские водкохлебы — пьем совершенно по-другому.

Для тепла, расслабления и разговора. А вот пьяных дебошей у нас не бывает. Впрочем, вру. Бывают. Иногда. После таких истерий — виновник просто выгоняется из отряда. Навсегда. И безоговорочно. Без права апелляции.

Устал пить? Иди спать.

— Думаешь, всё выжрут? — с сомнением смотрит Еж на спиртное. — Надо тогда перепрятать.

— Да неудобно просто. Давай, сначала дела все решим, а п-потом уже сидите тут.

— На самом деле, мужики, идите-ка в лес!

— Рита, мы только что оттуда, — это Змей подал голос.

— Ладно, мужики, пойдем, правда, посидим у нашей палатки, — Степан — серьезный такой мужик — вставляет свое веское слово.

Парни набирают еды-закуски в свои котелки и отправляются к палатке Васьки и Степки.

Они не входят ни в какой отряд. Они — сами по себе. Прямо как я. Рассказывать я про них не буду. Потому что не знаю про них ничего. Не потому что, они такие все из себя 'черные' — а потому что мне это не надо. Мы встречаемся на Вахте, на Вахте и расстаемся.

Мы просто работаем вместе. Работаем… Воюем. Только у нас вместо автоматов — лопаты в руках. Похоронные команды…