— Дык я с Уссурийска, хаживал на тигру, бывало!

— А ну! Отойти всем! — к махине спешил политрук Рысенков с артиллерийским капитаном. — Рванет не дай Бог!

Рвануть скотина могла. Напоследок, так сказать. По крайней мере, продолжала дымить изо всех щелей, как ломаный утюг. Лениво, правда.

Пехота и артиллеристы отошли подальше от стальной фашистской скотины.

— Москвичев! Кондрашов! Ко мне! — скомандовал Рысенков.

— Товарищ…

— Капитан Непийвода, — кивнул на артиллериста политрук. — Стоптали бы вас, кабы не не его орудия.

Кондрашов кивнул. А Москвичев растер по лицу грязь и… И тоже кивнул.

— Что это за хренотень? Знаете? — показал подбородком на дымящийся танк артиллерист.

— Откуда? — удивились одновременно лейтенанты.

— Вот и я говорю, товарищ старший политрук. Экспериментальная техника. Необходимо доставить сведения в штаб фронта о… об этом. Немцы, несомненно, попытаются эвакуировать танк. Нужно держать оборону.

— Понимаю, товарищ капитан, — согласно кивнул Рысенков. — Только вот что… Там в танке должно быть руководство по эксплуатации.

— Думаете немцы такие идиоты? Посылать в бой экспериментальный экземпляр с полным руководством? — удивился Непийвода.

— Не думаю. Знаю. Не первый день на фронте. И не первый раз в окружении. Мы под Любанью, в мае где-то, немецкого обер-лейтенанта в плен взяли. Так у него в бумагах был приказ о запрете весенней охоты на зайцев, подписанный гебитскомиссаром.

— И что? — поинтересовался Москвичев.

— Приказ в санбат отдали. На подтирку раненым. Поносили они здорово. Вместе с другими бумагами. А лейтенанта того… Ну… В воронке его притопили, после расстрела. Так что — немцы — они идиоты. Проверить надо машинку. Москвичев!

— Я! — лейтенант поскользнулся, но выпрямился.

— Бойцов сколько во взводе осталось?

— Шестеро, товарищ старший политрук!

— Ну тогда готовься к прорыву. Сейчас обыщем хм… танкетку — если документы какие есть — донеси любой ценой. Понял?

— Так точно!

— Кондрашов!

— Я!

— Обеспечь взвод Кондрашова боеприпасами и… И с танком разберись. Только быстро!

— Есть!

Когда лейтенанты побежали выполнять приказ, Рысенков спросил капитана:

— Курить есть что? А то жрать хочется так, что переночевать негде.

Вместо ответа Помогайло вздохнул и посмотрел на небо:

— Туман расходится. Фрицы сейчас в атаку пойдут… Хрень свою отбивать… А жрать нечего. Два десятка снарядов только.

— Ничего. Поделимся. Мои бойцы уже немчиков пошерстили по карманам.

Артиллерист поморщился.

— Ну не хочешь — не будем делиться! — развел руками Рысенков.

— Пойдем — посмотрим…

…Когда туман окончательно рассеялся, семь человек во главе с лейтенантом Москвичевым отправились в сторону деревни Гайтолово, где должен был находиться штаб Второго Гвардейского корпуса генерал-майора Гагена. Не факт, конечно, что он там находился…

Они несли с собой толстенный том 'Руководства по эксплуатации' танка 'Тигр'

Взвод Кондрашова улегся боевым охранением вокруг батареи капитана Помогайло. Больше всех бегал и матерился сержант Пономарев, которого смерть сегодня обошла кривым взглядом два раза — второй раз, когда он лазал в вонючий люк немецкого танка за какими-то бумагами. Найти их было невозможно сложно. Но он нашел! Зряшно ему, что ли, сержанта дали?

Взвод Павлова с приданными ему 'приблудами', как выражался Рысенков, занял круговую оборону вокруг 'Тигра'. А хрен его знает — откуда фрицы атакуют. А они непременно атакуют…

* * *

Он вытер сапоги о подножку 'эмки', прежде чем забраться в нее.

Как ординарец не старался, а смысла не было — грязи было столько, что через пару шагов блеск хромовых сапог моментально покрывался коричневой грязью.

Вот и сейчас — пришлось несколько раз скребануть подошвой по подножке 'эмки', прежде чем счистить с подошв налипшую землю.

Кирилл Андреевич мрачно смотрел на размытую дождями и разбитую снарядами дорогу. И это не тучи, не грязь Волховского фронта раздражали его. Он понимал, что операция деблокирования Ленинграда — провалилась. Он понимал, как понимали это и офицеры штаба фронта. Невесть откуда взявшийся Манштейн просто невероятной массой войск сначала замедлил наступление советской ударной группы, а затем и вовсе отрезал ее от основных частей фронта.

Сценарий повторялся. Полгода назад Вторая Ударная завязла под Любанью и попала в мешок. И вот опять.

А кто будет отвечать за провал операции, за понесенные потери? Он и будет отвечать — Кирилл Александрович Мерецков, генерал армии.

Ответит ли? Может быть, опять пронесет мимо?

Один раз 'хитрый ярославец', как назвал его Хрущев, уже глядел в глаза смерти. Нет, это было не на фронте.

Смерть смотрела пистолетным зрачком из глаз следователя в июне сорок первого года. Тогда его и арестовали. После показаний Павлова арестовали. Кирилл Александрович читал их. Павлов, этот веселый крепыш, с которым они тогда выпили немало, все запомнил и все выложил на допросах и на суде:

'Председательствующий. 21 июля 1941 г. вы говорите:

'Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет'.

Такой разговор у вас с Мерецковым был?

Подсудимый. Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце 1940 г. в Райволе.

Председательствующий. Кому это 'нам хуже не будет'?

Подсудимый. Я понял его, что мне и ему.

Председательствующий. Вы соглашались с ним?

Подсудимый. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил но время выпивки. В этом я виноват'

Его могли арестовать еще после Испании. На него тогда дали показания сорок человек. Но… но ареста не было. Его не было и в финскую войну. Ленинградский округ, которым Мерецков тогда командовал, не смог сломить линию Маннергейма. Пришлось — вместо северного Халхин-Гола — разворачивать полноценные боевые действия. Только в итоге — не победитель японцев Жуков стал начальником Генерального Штаба, а он — Мерецков. Под его началом и разрабатывали план развертывания Красной армии к лету сорок первого.

Арестовали его летом. После тех самых показаний павлова, командующего провалившимся Западным фронтом. Северо-Западный — где главкомом был Ворошилов — устоял, медленно отходя к Ленинграду. Юго-Западный — где Кирпоносом командовал Буденный — тоже. А вот Западный — рухнул.

Рухнул и Кирилл Афанасьевич. До сентября рухнул. И лишь тяжелые слова Сталина:

— Как вы себя чувствуете, товарищ Мерецков, — вернули его к жизни.

И был Волховский фронт. Главная цель этого фронта, главная и основная задача — деблокирование Ленинграда. Он старался. Он старался изо всех сил.

Красивая была операция по отсечению противника в Шлиссельбургско-Синявинском выступе. Неожиданный удар в подбрюшье группе армий 'Север' — и победа! Увы. Вторая Ударная не смогла дойти до Любани, застряв в болотах. А тут еще этот Власов…

Мерецкову тогда повезло. В самый разгар операции — Волховский фронт был ликвидирован. Его превратили в Волховскую оперативную группировку Ленинградского фронта. Увы. Ставка тогда ошиблась. Бывшего командующего фронтом отправили тогда командовать тридцать третьей армией. На фронт — Западный. Впрочем, он, сначала, должен был быть заместителем Жукова, но сам напросился на армию. Подальше от начальства.

Прокомандовал недолго. Всего полтора месяца.

В эти самые полтора месяца и случилось страшное.

Генерал Хозин, командующий Ленинградского фронта, не смог нормально руководить из окруженного города бывшим Волховским. Пришлось спасать положение и возвращать Мерецкова обратно.

Но было уже поздно. Кольцо захлопнулось и Власов сдался в плен.

И вот… Опять…

Снова Вторая Ударная, на этот раз под командованием генерал-лейтенанта Клыкова в окружении. На этот раз — не одна. С Восьмой армией генерал-майора Старикова и Четвертым гвардейским корпусом…

А еще там, в кольце, замкнутом Манштейном — командует гвардейцами генерал-майор Гаген.

Немец.

Если он попадет в плен — фашисты сделают все возможное, чтобы еще один генерал — тем более немец! — был выставлен перебежчиком.

Тогда Мерецкову прощения больше не будет.

Никогда.

Внезапно тряска под колесами 'эмки' прекратилась.

— Что такое? — удивился Кирилл Афанасьевич.

'Зубодробилками' называли дороги Приладожья бойцы. Почему? А потому что зубы от тряски выбивало порой…

— А это саперы наши постарались! — повернулся к комфронта командарм Стариков. — Полковник Германович со своим начштаба Софроновым. Раньше ведь как? Просто на грунт жердины бросали. А теперь? А теперь под настил, — продолжил Стариков, — подсыпается грунт. Ложась на него, жерди уже не вибрируют. Если теперь покрыть настил хотя бы тонким слоем гравия с землей, то тряска исчезнет, причем значительно возрастет скорость передвижения.

— Молодцы! А это — тоже работа инженеров? — Мерецков кивнул на тридцатиметровую вышку, возвышавшуюся над штабом армии, к которому подъезжал небольшой — всего три машины — его кортеж.

— Нет, это предложили операторы и артиллеристы, а построили, конечно, инженеры. В хорошую погоду с нее просматривается почти вся местность до Синявина. Мы ее используем для наблюдения за полем боя, корректировки артиллерийского огня и авиационных ударов. Правда, туман и лесные пожары дальность наблюдения снижают…

За разговорами вышли из машины.

Мерецков внезапно остановился и посмотрел на вышку:

— И не бомбят?

— Не без этого, — серьезно ответил Стариков. — Но пока стоит.

Комфронта неуклюже, что было понятно при его комплекции, повернулся к адъютанту:

— Наградные листы на инженеров подготовь. А мы пока хозяйство Старикова посмотрим.

И смотрел. Мерецков добрался и до переднего края, за что всегда ругал своих подчиненных. Не дело командарма и даже комдива по траншеям ползать. Что там можно увидеть? Командующему нужна целостная, объективная картина, а не кусочки поля боя из окопов.

Но Кирилл Афанасьевич не боялся смерти от пули на передовой. Он другого боялся. Поэтому еще до отъезда в войска приказал со Ставкой его не соединять. И даже обрадовался, когда, вернувшись с поля боя, увидел свою 'эмку' догоравшей после прямого попадания немецким снарядом.

В блиндаже он первым делом подписал приказ о снятии генерал-майора Гагена, Николая Александровича, с должности командующего Четвертым гвардейским корпусом. Приказ был продатирован первым сентября. Никто на эту деталь не обратил внимания. Не до этого было. Надо было думать — как войска из 'мешка' выводить.

Ставка приказа на отвод войск не давала.

Там еще не знали об окружении. И Ленинград еще не знал.

— И так, товарищи, сегодня у нас двадцать пятое сентября…

Голос командующего прервал близкий разрыв снаряда. С потолка командирского КП посыпалась земля, которую тут же стряхнули с карт адъютанты.

* * *

— Лес кокой странный, да, товарищ лейтенант? — устало перемешивая глину сапогами спросил боец Москвичева.

— Кокой… — передразнил бойца лейтенант. — Вологодской, что ли?

— Горьквоской, — вздохнул в ответ боец.

Москвичев вдруг споткнулся, зацепившись полой шинели обо что-то непонятное. Приглядевшись — понял — кусок пережеванной взрывом колючки вцепился зубцами в мокрую ткань.

— А вы полы-то подберите и зацепите за ремень, — посоветовал лейтенанту второй боец.

Москвичев кивнул, помедлил и сделал по совету бойца. Шагать и впрямь, стало легче. Он шмыгнул носом, утерев просыревшим рукавом отросшие усы и обогнал взвод.

Взвод… Три бойца и он — комвзвода. Остальные там остались. На передовой. Вот и шагают четыре пары сапог по исковерканной земле, обходя воронки да перепрыгивая через траншеи.

Время от времени машинально пригибались, а то и падали в жидкую грязь под серым ситом дождя.

Рысенков отправил лейтенанта с бумагами, найденными в немецком тяжелом танке на прорыв. Делов-то. Пройти три километра да сдать эти бумаги — два толстенных тома — командованию. А рота? А рота осталась держать оборону вместе с артиллеристами.

Отчего-то Москвичеву было очень стыдно. Будто сбежал он. Но стыд стыдом, а приказ приказом. Идти — надо. Вот и шел, глядя по сторонам и под ноги.

Нет. Не мины.

Люди.

До самой стены тумана, вон до того дерева, на переворочанной земле сотнями лежали вперемешку — люди. Русские люди и немецкие тоже. Несколько дней — а может быть и часов? — назад — здесь схлестнулись в рукопашной враги, убивая друг друга. И серый дождь над шинелями немецкого покроя и сибирскими ватниками.

Сколько их здесь?

Время от времени над полем смерти пролетает новым богом смерти очередной снаряд и взрывается где-то там — на границе тумана — между тьмой и светом. Чей это был снаряд?

Целых тел, практически, не попадается. Слишком долго тут идет война. Слишком много стального града упало в человеческое месиво. И падает, падает еще.

Падает и Москвичев, падают и его бойцы.

На земле, в маленьких ямках плещется под каплями дождя — скисшая кровь. И Москвичев тыкается в нее носом — потому как хочется жить.

Иногда раздается — то там, то тут — стон. Первое время бойцы, да и сам лейтенант, думали было бросаться на стоны, но…

Приказ.

Четыре волка, крадущиеся по кладбищу.

Не слышать. Не видеть. Красться. Слышать и видеть только опасность.

Упасть! Свист! Успел! Взрыв! На поясницу 'что-то' упало. Стряхнуть 'что-то' со спины. Подняться и шагать дальше, обтирая от крови руку о грязные галифе. Не от своей крови. От чужой, упавшей на тебя с неба этим самым 'что-то'. Кусок чего 'это' было'?