– Извините, отец Николай, двери здесь рассохлись, не закрываются плотно. Я вчера слышал ваш разговор с генералом. Значит, вы бывший военный, – едва слышно говорил отец Василий.

– Да. Я вышел в отставку по состоянию здоровья, – так же тихо и сдержанно подтвердил Николаев, чтобы их разговор не дошел до других ушей.

Отец Василий какое-то время молчал, словно сомневался, продолжать ли ему, но все же решился.

– Я вспомнил вас. У меня хорошая зрительная память. Была когда-то профессиональной, сейчас от нее мало что осталось, но все же осталось. А вы меня с бородой не узнали. Я когда-то приезжал к вам в больницу снимать показания, тогда я был майором милиции, бритым и погрязшим в мирской суете, как все мирские люди.

Отцу Николаю, кажется, не слишком нравилось вспоминать эту болезненную для него историю. Тем не менее он ответил:

– Мне, отец Василий, трудно помнить всех, кто приходил ко мне в больницу, а потом и в госпиталь. Это вы, наверное, должны понимать. У меня была тяжелая контузия, не считая множественных осколочных ранений разной степени тяжести. Да и моральное состояние тоже было не на должном уровне. Когда я впервые в сознание пришел, сразу про жену спросил. Мне сообщили о ее гибели, и я на пару суток впал в прострацию. Хотя, кажется, уже знал обо всем, но хотелось подтверждения, поэтому и спросил. До этого, как сказал врач, у меня была клиническая смерть, и меня еле-еле вернули к жизни. Когда я рассказал, что видел там, врачи мне почти не поверили, а я, слава Господу, на их мнение наплевал, попросил образ и молитвослов мне принести. Во время клинической смерти я вместе с женой стоял у врат небесных. Ее впустили, а меня нет, отправили назад. Поэтому врачи смогли меня спасти, там не приняли, решили, что я здесь еще что-то должен сделать. Только по этой причине и удалось спасти. А как в сознание пришел, опять суета началась. Постоянно кто-то приходил, что-то спрашивал, да еще охрану у палаты поставили. Мне покоя хотелось. Покоя, тишины и поменьше разговоров. Следователей за это время сменилось несколько человек, всех разве упомнишь. И из гражданской прокуратуры, и из военной прокуратуры, и из милиции, и из ФСБ. Мне разговаривать трудно, сосредоточиться невозможно из-за головной боли, а меня все допрашивали. Все мысли были о том, что я там видел. Опять туда хотелось, невыносимо хотелось. А тут сплошные вопросы, вопросы и вопросы... Извините, отец Василий, не помню вас, может, из-за бороды? Но я сейчас и без бороды никого из следователей не вспомнил бы. Все вычеркнул из памяти.

Отец Василий только кивал на слова отца Николая.

– Я был начальником уголовного розыска райотдела милиции, – с горечью сказал он. – И начинал следствие по покушению на вас – «сто пятая статья». Именно так и пытался трактовать это событие. Но потом дело переквалифицировали на «двести пятую статью» и передали в ФСБ. А там его, почти раскрытое, благополучно и окончательно похоронили. Я уже не мог вмешаться. Рангом и рылом не вышел, чтобы свою волю диктовать.

– Меня, честно говоря, вообще в курс дела не вводили – и, как я понял, преднамеренно. Даже в известность о ходе следствия не ставили, а на мои вопросы отвечать не хотели, отделывались невнятным бормотанием: идет следствие, дело трудное, шансов мало, следов никаких, если что, мне сообщат. Даже не сообщили, что дело закрыто. Сын случайно узнал. Наверное, опасались, что я начну свое следствие проводить, а потом буду мстить. И даже следом за мной наведывались к нам в батальон, интересовались моими разговорами с сослуживцами. По той же самой причине. Очень хотели кого-то от меня уберечь. Я, конечно, знаю, кого, хотя решил, что это не дело для православного человека – местью заниматься. Тем более что уже тогда решил себя служению Господу посвятить.

– И я знаю, – сказал отец Василий.

Отец Николай согласно кивнул и продолжил:

– Они все равно его не уберегли. Но я здесь ни при чем. Его свои же потом в Москве застрелили. Внутринациональные разборки. Как всегда, власть выстрелами делят. Но всем им воздастся по заслугам, уже воздается. Господь его наказал, и я даже искренне помолился за душу его неприкаянную. Непосредственные исполнители меня не интересуют. Они, по сути дела, никто. Им приказали, а они отказаться не посмели. Но терроризм, насколько я понимаю, это акт, не направленный на кого-то конкретно? – поинтересовался иерей, не слишком хорошо знакомый с законами.

– В идеале так и должно быть. Если я правильно помню комментарий Верховного суда к статье, он звучит следующим образом: «Терроризм предполагает наличие специальной цели устрашения населения и давления на органы власти путем применения крайних мер насилия либо угрозы применения таких мер для достижения нужных преступникам целей». Однако на практике под терроризмом сейчас подразумевают и громкие покушения на какое-то должностное лицо, хотя это в принципе другая статья. В вашем случае пострадавшие тоже были, но только с мелкими порезами от вылетевших стекол – кажется, три человека, да еще одна женщина, во время взрыва гулявшая с собачкой. Она на всю жизнь заикой осталась. Тоже считается пострадавшей. Во дворе между гаражами два молодых алкоголика бутылку «приговаривали», так эту бутылку взрывной волной разбило. Тоже себя пострадавшими считали. Хотя показания давали как ценные свидетели. Куда их потом ФСБ упрятало и по какой статье, затрудняюсь сказать. Знаю только, что упрятали парней за то, что в свидетели пойти согласились. У меня тогда были почти все данные по исполнителям, – уже не мог остановиться отец Василий, – все на руках. Двое остались в городе, а один в Чечню уехал. Я уже к задержанию, помнится, готовился, когда меня от дела отстранили. А когда я снова влезть попытался, начались «подставы». Одна за другой несколько жалоб на меня. В том числе и от людей, о существовании которых я даже не подозревал, и рапорты от сотрудников, которым что-то приказали. О взятках еще заговорили. И вынудили уволиться из милиции до того, как меня по статье уволят. Я лучше других знаю, как из неугодных делают взяточников или торговцев наркотиками. Ловко делают, ни один суд не подкопается. Заказчика покушения на вас, как я понял, берегли на высшем уровне.

– Их всех и сейчас продолжают беречь, – с горечью произнес отец Николай. – Если уже священников похищают, чего дальше ждать? Конечно, по грехам нашим и наказание, однако обидно. Но это государственная политика, направленная на предательство не нас с вами конкретно, а своего народа в целом, а мы можем бороться только молитвой и слушать свое сердце.

– Кругом измена, – поднялся отец Василий. – На всех уровнях власти, начиная с мелких взяточников, кончая политиками и высшими иерархами. И никакого выхода. С каждым годом все хуже и хуже становится. Грядут «последние времена»[23], и к ним готовиться нужно. Каяться и каяться... – Он с сердитым видом подошел к ведру с водой, зачерпнул кружкой, выпил одним залпом, словно хотел смыть горечь своих слов, и тяжело вздохнул.

– Вы давно в политику ударились, отец Василий? – спросил один из священников.

– Нет, я вообще не о политике говорю, а о своей судьбе и о судьбе своих прихожан рассуждаю. О них – в первую очередь. О судьбе людей, которые в жизни никакого просвета не видят. Порядочных людей сейчас даже с работы гонят, чтобы не мешали другим наживаться. Скажите мне, разве это не «последние времена»? Самые что ни на есть распоследние, и поэтому всем готовиться пора...

– Что-то дымком попахивает, – обронил кто-то из священников.

– Печку топят, – пояснил отец Иннокентий. – Я слышал, охранник дровами стучал. Скоро согреемся. Пора уже затопить-то. Снег на улице, погода минусовая. Как не топить... Ну и нам немного тепла достанется. Без тепла в такую погоду плохо.

– Молиться будем. – Отец Василий громко поставил пустую кружку на табуретку, повернулся лицом на восток и встал на колени. – Молитвой и согреемся. Господь наш учил нас: где двое или трое соберутся во имя Его, там и Он будет с ними. Нас не двое или трое, а семеро. Поверим же, что Господь с нами, и вознесем Ему молитвы за спасение Руси православной, и попросим о наделении нас силами в смиренном терпении притеснений от нечестивых.

Он начал истово креститься. Другие священники последовали примеру отца Василия. Молились каждый по-своему, каждый после обычных молитв свои слова подбирал, чтобы доходчиво и честно к Богу обратиться, и надеялся, что молитва будет услышана. Каждый пытался не умом, но сердцем сформулировать свое обращение, потому что Господь, как сами священники говорили, только такие молитвы слышит. Молились долго, до тех пор пока легонько не заскрипел дверной засов. Но это не охранник, он входил не так, когда приносил священникам еду и воду, грубо и громко окрикивал их. Так приходил только имам Меджидов.

* * *

– Я, кажется, помешал? – с насмешкой спросил Гаджи-Магомед, когда двое из священников, отец Иннокентий и отец Василий, все же соблаговолили оглянуться, встали с колен и медленно, с неохотой повернулись к нему. – Извините уж, тонким манерам в наших горах не учат. Да и времена нынче пошли не те, чтобы интеллигентность проявлять. И хозяева стали не слишком гостеприимными, докучают гостям по случаю и без случая...

Имам сделал ударение на слове «хозяева» специально, чтобы подчеркнуть свою господствующую роль в ситуации. Такая роль ему нравилась.

– Да, это неприятно, когда молитва прерывается чьим-то приходом, – сказал протоиерей Иннокентий совсем не то, что хотел услышать имам. – Тебе тоже было бы неприятно, если бы мы пришли на твою молитву в мечеть и некстати заговорили бы с тобой. Сегодня же пятница; у вас, кажется, общие молитвы...

– Слава Аллаху, он еще не предоставил вам такой возможности. Иначе наши верующие сорвали бы весь встречный молебен, разорвав вас на куски. Дело бы сделали хорошее и полезное, но вы у меня для другого припасены. А новых семерых искать – на это слишком много времени уйдет. Мне это не нравится. – Гаджи-Магомед остался доволен своим ответом, даже заулыбался.

– Ну, мы не такие кровожадные, слава богу, и тебя рвать на куски не будем, – утешил его, вставая с колен, отец Николай. – Нам тоже не хотелось бы срывать молебен, поэтому можешь приходить к нам сегодня еще несколько раз, не опасаясь за свою жизнь. Мы люди мирные и тебя не тронем.

– Все правильно, – ответил Меджидов. – И мне не стоило ждать от вас чего-то другого. Неверные не могут вести себя иначе. Вы воспитаны на домыслах о своей религии, а не на самой религии, и сути веры понять не в состоянии. Думаю, может, вообще зря я со схоластами связался.

– При чем здесь схоласты? – не понял протоиерей Иннокентий.

– При том, что все христианство на схоластике взращено.

– Кто тебе сказал такую глупость, имам? – засмеялся отец Николай. – Или ты сам такие выводы сделал? Только не пойму я, на основании чего. Ты, похоже, понятия не имеешь о православии. А если не имеешь, не старайся свою грамотность проявить. – Из всех священников он был наименее выдержанным и в словах не стеснялся.

– Мусульманские богословы так пишут. Они не стали бы писать то, чего не знают. Только что читал арабский богословский журнал. Там все на факты опирается. И от этого вам никуда не уйти.

– Должно быть, твой журнал пишет о католиках, – уже не пряча улыбки, заговорил протоиерей Иннокентий. – У католиков в Средние века схоластика была в почете. Да и сейчас схоластические размышления встречаются. Римские папы этим сильно грешат.

– Вы разве не от католиков отпочковались... – усмехнулся Гаджи-Магомед.

– А историю христианства ты вообще не знаешь, – рассердился отец Николай. – Православие было изначально, и католики отделились от него.

– Какая разница, корни-то у вас одни.

– Корни одни, – согласился отец Иннокентий. – Только схоластика со времен Древней Греции была в забвении и стала снова развиваться в католической церкви уже после раскола западной и восточной церквей. Действительно, были общие корни, от которых, кстати, схоластика и произошла. Была патристика, на которую православие и сейчас опирается, была и патрология. Да будет тебе известно, имам, учение, название которого происходит от слова «патер», означает отец по-латински. Патрология – учение Святых Отцов церкви, начиная с апостолов и их учеников, и учеников их учеников. Именно на это учение опирается православие. Или ты невнимательно читал свой журнал, или твои богословы не понимают разницы...

Договорить протоиерею не дали. В коридоре послышались громкие шаги бегущего человека, на которые даже имам обернулся. Дверь распахнулась, и в нее заглянул узкоплечий человечек с автоматом в руках.

– Имам, там... – человечек показывал на потолок.

– Что там? – не понял Гаджи-Магомед.

– Летает...

– Вертолет? – обеспокоенно спросил Гаджи-Магомед.

– Сначала северное сияние было...

– Что?! – не понял имам. – Северное сияние? На Кавказе северное сияние?!

– Да, имам. Мы вместе с Даудом смотрели. Сначала северное сияние, а потом оно прилетело. Над нами сейчас.

– Что – оно?

– Не знаю. С шестью крыльями. Летает...

– Шестикрылый серафим, – со злой усмешкой подсказал отец Николай. – Приближенный ангел Господа нашего...

Гаджи-Магомед обернулся и стрельнул в иерея злобным взглядом, но в этом взгляде читалась и растерянность. Ничего не сказав и оттолкнув маленького человечка, имам заспешил к выходу. Человечек засеменил за ним. Священников даже не закрыли.

– Посмотрим на серафима? – предложил протоиерей Иннокентий и первым шагнул за порог.

– Заодно воздухом подышим, – добавил отец Василий, шагая за ним.

Священники вышли на крыльцо. Имам Гаджи-Магомед Меджидов стоял посреди двора, задрав голову. Рядом с ним стояли еще двое, оба с автоматами, и тоже смотрели на небо.

Там отчетливо виднелась полупрозрачная фигура в белом балахоне, кружащая над той частью села, где располагался дом Газали Султанова. За спиной этой призрачной фигуры легко можно было различить шесть таких же полупрозрачных крыльев. Фигура планировала, делала круги, и длинные одежды развевались на ветру.

– Серафим, – едва слышно проговорил удивленный отец Иннокентий. – Это серафим...

– Господь услышал наши молитвы, – обрадованно сказал отец Василий. – Где двое или трое соберутся во имя Его, и Он будет с ними. Господь с нами!

За углом тоскливо завыла собака, и через пару секунд ей ответило таким же воем множество собак в селе. Этот вой звучал как аккомпанемент к творящемуся в небе. Охранник имама уронил с плеча автомат, закрыл ладонями уши и в ужасе присел, спрятавшись, словно страус. То ли собачий вой не переносил, то ли испугался того, что над головой творилось.

А испугаться было от чего.

– Джинн прилетел... Или сам иблис[24]... – твердил маленький охранник с закрытыми глазами.

– Иблис хочет забрать попов, – твердо проговорил Гаджи-Магомед.