Когда село солнце и надвинулись синие тени вечера, Фаунт-Роял забылся тяжелыми снами о том, что могло бы быть.
Снами — прообразом смерти.
Пустыми стояли дома, пустыми стояли сараи. На заброшенном поле свалилось с шеста пугало, и два дрозда устроились на его плечах. Валялась на улице Гармонии соломенная шляпа, полураздавленная колесами фургонов. Распахнутыми остались главные ворота, и запорный брус лежал в стороне, отброшенный туда и там оставленный последней выехавшей семьей. Из тридцати или сорока человек, оставшихся в умирающей мечте Фаунт-Рояла, ни у кого не хватало сил или духа привести ворота в порядок. Конечно, это безумие — оставить открытыми ворота, потому что кто знает, какие дикари могут ворваться сюда, чтобы скальпировать, увечить и мародерствовать?
Но правду сказать, зло внутри города казалось еще страшнее, и закрыть ворота означало запереться в темной комнате со зверем, дыхание которого ощущаешь у себя на шее.
Все теперь было ясно. Все до конца было ясно гражданам.
Ведьма сбежала при содействии своего одержимого демонами любовника.
Этот мальчишка! Вы его знаете! Он в нее втюрился — да-да, как в Адскую Бездну, говорю я, — и он одолел мистера Грина и вытащил ее, а потом они сбежали. Да, в лес, туда, где деревня самого Сатаны. Да, она там есть, я сам слышал, как Соломон Стайлз про это говорил, он ее сам видел! Можно бы его спросить, да он уехал навсегда из города. Вот что он рассказывал, и берегите души свои, когда слушаете: Сатана построил в лесной чаще деревню, и там все дома из терновника. Поля там засевают адским огнем, и вырастает из посевов самый коварный яд. Знаете, что магистрат опять болен? Да, снова. Он при смерти. Уже почти умер. Так я слышал, что кто-то в этом доме сам ведьма или колдун, и бедному магистрату отравили чай ядом самого Сатаны! Так что смотрите, что пьете! Боже мой… я только что подумал… может быть, не чай ему отравили, а саму воду? Бог мой… да если Сатана такое задумал… проклясть и отравить сам источник… мы же все тогда умрем в судорогах?
Бог мой… Бог мой…
В густеющем теплом вечере повеял через Фаунт-Роял ветерок. Он пустил рябь по водам озерца, приласкал крыши темных домов. Он прошел по улице Трудолюбия, где, как клялись жители, видели недавно призрак Гвинетта Линча. Крысолов спешил куда-то с перерезанным горлом и своей острогой в руке, безмолвно предупреждая, что ведьмы Фаунт-Рояла голодны и жаждут новых душ… новых душ…
Ветерок шевельнул пыль на улице Гармонии и понес вихрик на кладбище, где, как тоже клялись, ходил темный силуэт между надгробиями, на счетах подсчитывая их число. Зашептал ветерок на улице Истины, пролетая мимо проклятой тюрьмы и того дома — дома ведьмы, — откуда слышатся звуки адского веселья и перестук демонских когтей, если у кого хватит смелости подойти послушать.
Да, все стало ясно горожанам, и на эту ясность они ответили бегством ради спасения жизни. Пустым стоял дом Сета Хейзелтона, голыми остались стойла в сарае, остыл горн. Очаг в покинутом доме Воганов еще держал аромат свежего хлеба, но слышалось в этом оставленном хозяйстве лишь сердитое гудение ос. В лазарете лежали запакованные ящики и мешки, готовые к погрузке, стеклянные флаконы и бутыли, завернутые в вату, ждали…
Просто ждали…
Все, почти все уехали. Остались несколько самых стойких; кто из верности Роберту Бидвеллу, кто потому, что фургоны требовалось починить, иначе они не выдержат долгой дороги, а кто — самый редкий случай — не имел, куда еще деваться, и продолжал тешить себя иллюзиями, что все образуется. Исход Иерусалим, борец до победного, остался в своем лагере, и хотя аудитория его вечерних проповедей поредела, он продолжал поносить Сатану к восторгу паствы. К тому же он свел знакомство с некоей вдовой, не имевшей блага мужской защиты, а потому, после своих горячечных проповедей, Иерусалим взял ее под тесную защиту могучего меча своего.
Но по-прежнему горели лампы в особняке, и искрился свет на четырех поднятых бокалах.
— За Фаунт-Роял! — провозгласил Бидвелл. — За тот Фаунт-Роял, каким он был. И каким он мог бы стать.
Бокалы осушили без комментариев со стороны Уинстона, Джонстона и Шилдса. Они стояли в гостиной, готовясь перейти в столовую к легкому ужину, на который пригласил их Бидвелл.
— Я глубоко сожалею, что так обернулось, Роберт, — сказал Шилдс. — Я знаю, что вы…
— Не надо. — Бидвелл поднял руку. — Сегодня вечером слез не будет. Я прошел свою дорогу горя и теперь направлюсь к следующей цели.
— Тогда к какой? — спросил Джонстон. — Вы возвращаетесь в Англию?
— Да. Через месяц или полтора, закончив кое-какие дела. Для этого мы с Эдуардом и ездили в Чарльз-Таун во вторник — подготовить переезд. — Он сделал еще глоток вина и оглядел комнату. — Бог мой, как я мог вообще затеять такое безумие? Совсем потерял рассудок — столько денег вбухать в это болото!
— Мне тоже пора бросать карты, — сказал Джонстон с убитым лицом. — Нет смысла больше здесь оставаться. Уеду, наверное, на следующей неделе.
— Вы отлично поработали, Алан, — ободрил его доктор Шилдс. — Фаунт-Рояла благом были ваши идеи, образование, которое вы давали.
— Я делал то, что было в моих силах, и спасибо за вашу оценку. А вы, Бен… какие у вас планы?
Шилдс допил вино и пошел к графину наполнить бокал.
— Уеду… когда не станет моего пациента. А до тех пор, черт меня побери, я постараюсь изо всех сил облегчить его состояние, потому что это самое меньшее, что я могу сделать.
— Боюсь, доктор, сейчас это самое большее, что вы можете сделать.
— Да, вы правы. — Шилдс одним глотком осушил половину бокала. — Магистрат… висит на ниточке, и она с каждым днем все тоньше. Можно даже сказать, с каждым часом. — Шилдс приподнял очки и почесал переносицу. — Я сделал все, что было в моих силах. Я думал, что лекарство поможет… и оно действительно помогало какое-то время. Но его тело не могло воспринять лекарство и в конце концов сдалось. Поэтому вопрос не в том, уйдет ли он, а в том, когда он уйдет. — Доктор вздохнул. Лицо его осунулось, глаза покраснели. — Но сейчас он хотя бы не страдает, и дышит хорошо.
— И он все еще не знает? — спросил Уинстон.
— Нет. Он все еще верит, что ведьма Ховарт была сожжена в понедельник утром, и верит, что его клерк время от времени к нему заглядывает — верит, потому что я ему это говорю. Разум его ослабел, он не замечает хода времени и не замечает, что клерка его нет в доме.
— Но вы не собираетесь говорить ему правду? — Джонстон оперся на трость. — Не жестоко ли это?
— Мы решили… я решил, что крайне жестоко было бы сказать ему об истинном положении вещей, — объяснил Бидвелл. — Нет нужды тыкать его лицом в тот факт, что его клерк попал под чары ведьмы и встал на сторону Дьявола. Сказать Айзеку, что ведьма не казнена… ну, в этом просто нет смысла.
— Согласен, — подтвердил Уинстон. — Надо дать ему умереть в мире.
— Я только не могу понять, как этот молодой человек смог одолеть Грина! — Джонстон поболтал вино в бокале и допил его. — Это было либо крайнее везение, либо крайнее отчаяние.
— Или одержимость сверхъестественной силой, или ведьма прокляла Грина и высосала его силу, — добавил Бидвелл. — Я так думаю.
— Простите, джентльмены, — объявила вошедшая миссис Неттльз, — ужин на столе.
— А, хорошо. Мы уже идем, миссис Неттльз. — Бидвелл подождал, пока женщина удалится, и тихо сказал остальным: — У меня есть одна проблема. Нечто невероятно важное, что я должен обсудить со всеми вами.
— Какая? — спросил Шилдс, хмурясь. — Вы говорите как совсем другой человек, Роберт.
— А я и есть другой человек, — ответил Бидвелл. — По правде говоря… когда мы вернулись из Чарльз-Тауна и я смог оценить, во что обошелся мне мой неминуемый провал, я изменился — причем так, как никогда не предполагал возможным. Именно это фактически мне и надо с вами обсудить. Давайте перейдем в библиотеку, откуда голоса не так разносятся.
Он взял лампу и направился в библиотеку, ведя за собой гостей.
Там уже горели две свечи, давая достаточно света, и стояли полукругом четыре кресла. За Бидвеллом вошел Уинстон, за ним Шилдс, и последним, хромая, переступил порог Джонстон.
— А в чем дело, Роберт? — спросил Джонстон. — Вы напускаете такую таинственность…
— Присядьте, пожалуйста. Всех прошу. — Когда гости расселись, Бидвелл поставил фонарь на подоконник распахнутого окна и сел сам. — Проблема, которую мне необходимо решить… это проблема…
— …вопросов и ответов, — раздался голос от входа в библиотеку.
Доктор Шилдс и Джонстон тут же повернулись к двери.
— Первые надлежит задавать, вторые получать, — произнес Мэтью, входя в комнату. — И спасибо вам, сэр, за своевременную реплику.
— Бог мой! — Шилдс вскочил на ноги, глаза его за линзами очков полезли на лоб. — Вы-то что здесь делаете?
— Пока что весь день я находился у себя в комнате. — Мэтью встал так, чтобы видеть всех четверых, спиной к стене. На нем были темно-синие бриджи и чистая белая рубашка. Левый рукав миссис Неттльз отрезала ниже глиняной повязки. Мэтью не стал говорить, что когда он брился и был вынужден рассматривать собственную морду в синяках и с глиной на лбу, то на время исцелился от излишних взглядов в зеркало.
— Роберт? — раздался спокойный голос Джонстона. Учитель обеими руками сжимал набалдашник трости. — Что это за фокусы?
— Это не фокусы, Алан. Просто определенная подготовка, в которой помогли мы с Эдуардом.
— Подготовка? К чему, позвольте узнать?
— К данной минуте, сэр, — ответил Мэтью. Его лицо не выдавало никаких эмоций. — Я сюда прибыл — вместе с Рэйчел — около двух часов дня. Мы прошли через болото, и поскольку я был… гм… недостаточно одет и не хотел, чтобы меня видели, я попросил Джона Гуда поставить мистера Бидвелла в известность о моем присутствии. Он это сделал с вызывающей восхищение осмотрительностью. Потом я попросил мистера Бидвелла собрать вас всех вместе сегодня вечером.
— Ничего не понимаю! — произнес Шилдс, но снова сел. — Вы говорите, что привели ведьму обратно? Где она?
— Эта женщина в данный момент находится в комнатах миссис Неттльз, — информировал его Бидвелл. — Думаю, ест свой ужин.
— Но… но… — Шилдс мотал головой, не находя слов. — Она же ведьма! Это же доказано!
— Доказано! — Мэтью слегка улыбнулся. — Доказательство — мера всех вещей, доктор?
— Да, это так! И вы сейчас мне доказали, что вы не просто одержимый, но одержимый дурак! И что такое с вами случилось? Вам пришлось драться с каким-то демоном за благосклонность ведьмы?
— Да, доктор, и я его победил. А теперь, если вам нужны именно доказательства, счастлив буду утолить вашу жажду.
Мэтью уже в четвертый или пятый раз поймал себя на том, что бессознательно чешет глиняный пластырь под рубашкой, покрывающий сломанные ребра. У него был небольшой жар и бросало в пот, но индейский врач — через Навпавпэ — сегодня утром объявил его транспортабельным. Победителю Демонов не пришлось идти всю дорогу собственными ногами: кроме последних двух миль, его и Рэйчел индейские проводники пронесли на устройстве вроде лестницы с помостом посередине. Отличный способ путешествовать.
— Мне кажется, — начал Мэтью, — что все мы, будучи людьми образованными и богобоязненными, согласимся со следующим положением: ведьма не может произнести молитву Господню. Я возьму на себя смелость предположить, что колдун также на это не способен. Поэтому: мистер Уинстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?
Уинстон сделал глубокий вдох:
— Разумеется. Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…
Мэтью ждал, глядя в лицо Уинстона, а тот абсолютно правильно прочел всю молитву. В ответ на «аминь» Мэтью сказал «спасибо» и перенес внимание на Бидвелла.
— Сэр, не произнесете ли и вы молитву Господню?
— Я? — Тут же искорка привычного негодования загорелась в глазах Бидвелла. — Почему это я должен ее читать?
— Потому что, — ответил Мэтью, — я вам это сказал.
— Мне сказал? — Бидвелл надул губы и фыркнул. — Я не буду произносить столь личные слова только потому, что мне кто-то приказывает!
— Мистер Бидвелл! — Мэтью стиснул зубы. Этот человек невыносим даже в качестве союзника! — Это необходимо.
— Я согласился на эту встречу, но не соглашался читать столь серьезную молитву к Господу моему по чьему-то требованию, будто это строчки из балаганной пьесы! Нет, я не буду ее произносить! И меня за это нельзя объявлять колдуном!
— Да, похоже, что у вас и Рэйчел Ховарт одинаковое упрямство — вы не находите, сэр?
Мэтью приподнял брови, но Бидвелл больше не стал отвечать.
— Хорошо, мы к вам вернемся.
— Возвращайтесь хоть сто раз, будет то же самое!
— Шилдс? — обернулся Мэтью к человеку в очках. — Вы не согласитесь помочь мне в этом деле и прочесть молитву Господню?
— Что ж… хорошо. Я не понимаю смысла, но… ладно.
Шилдс обтер рот тыльной стороной ладони. Пока Уинстон читал молитву, он допил бокал и теперь смотрел в пустой сосуд.
— У меня вино кончилось. Можно мне еще бокал?
— Как только будет произнесена молитва. Не начнете ли?
— Ладно. Хорошо. — Доктор заморгал, и глаза его стали чуть остекленевшими в красноватом свете свечей. — Ладно, — повторил он и начал: — Отче наш… иже еси на Небеси… да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет… воля Твоя… яко на Небеси… тако и на земли… — Он остановился, вытащил из кармана песочного цвета пиджака платок и промокнул испарину на лице. — Извините, здесь жарко… вина… мне нужно выпить холодного…
— Доктор Шилдс? — тихо окликнул его Мэтью. — Продолжайте, пожалуйста.
— Я уже достаточно сказал! Что это за глупости?
— Почему вы не можете дочитать молитву, доктор?
— Я могу! Видит Бог, могу! — Шилдс вызывающе задрал подбородок, но Мэтью видел ужас в его глазах. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам… остави нам долги наши… яко же и мы оставляем… оставляем…
Он прижал руки к губам, и видно было, что он на грани срыва, вот-вот зарыдает. Шилдс издал приглушенный звук, который можно было бы назвать стоном.
— В чем дело, Бен? — с тревогой спросил Бидвелл. — Скажите нам, ради Бога!
Шилдс опустил голову, снял очки и вытер платком мокрый лоб.
— Да, — ответил он дрожащим голосом. — Да. Я скажу… я должен сказать… во имя Божие.
— Принести вам воды? — предложил Уинстон, вставая.
— Нет. — Шилдс махнул ему рукой, чтобы тот снова сел. — Я… я должен это рассказать, пока в силах.
— Рассказать — что, Бен? — Бидвелл глянул на Мэтью, который имел представление о том, что сейчас откроется. — Бен? — окликнул Бидвелл Шилдса. — Что рассказать?
— Что… что это я… убил Николаса Пейна.
Упала тишина. У Бидвелла челюсть стала тяжелее наковальни.
— Я его убил, — продолжал доктор, не поднимая головы. Он промокал лоб, щеки, глаза мелкими птичьими движениями. — Казнил его… — Он медленно помотал головой из стороны в сторону. — Нет. Это жалкое оправдание. Я его убил и должен за это ответить перед законом… потому что не могу больше отвечать перед собой или перед Богом. А Он спрашивает меня. Каждый день, каждую ночь Он спрашивает. Он шепчет мне: «Бен, теперь… когда это сделано… когда это наконец сделано… и ты собственными руками совершил самый отвратительный для тебя в этом мире акт… акт, превращающий человека в зверя… как ты будешь дальше жить целителем?»
— Вы… вы сошли с ума? — Бидвелл решил, что у друга случился приступ безумия прямо у него на глазах. — Что вы такое говорите?
Шилдс поднял лицо. Глаза его распухли и покраснели, губы обвисли. Слюна собралась в углах рта.
— Николас Пейн и был тем разбойником, который убил моего старшего сына. Застрелил… при ограблении на Филадельфийской Почтовой Дороге, возле самого Бостона, восемь лет назад. Мальчик еще достаточно прожил, чтобы описать этого человека… и сообщить, что сам успел вытащить пистолет и прострелить разбойнику икру. — Шилдс горестно и едва заметно улыбнулся. — Это я ему говорил никогда не ездить по той дороге без заряженного пистолета под рукой. Этот пистолет… это был мой подарок ему на день рождения. Мой мальчик получил рану в живот, и ничего нельзя было сделать. Но я… наверное, я сошел с ума. И очень надолго.
Он взял пустой бокал и стал из него пить, не сразу осознав бесполезность этого занятия.
Потом Шилдс сделал долгий, прерывистый вдох и выпустил воздух. Все глаза смотрели на доктора.
— Роберт… вы же знаете, каковы констебли в этих колониях. Медлительные, неумелые, глупые. Я знал, что этот человек может скрыться, и я никогда не получу удовлетворения… сделать его отцу то, что он сделал мне. И я начал действовать. Сперва… найти врача, который мог его лечить. Пришлось искать по всем забегаловкам и бардакам Бостона… но я нашел его. Так называемого врача, пьяного слизняка, который лечил шлюх. Он знал этого человека, знал, где он живет. Он недавно похоронил… жену и маленькую дочь этого человека; первая умерла от судорог, а вторая угасла вскоре после первой.
Шилдс снова обтер лицо платком, рука его дрожала.
— Мне не было жаль Николаса Пейна. Совсем. Я просто… хотел уничтожить его, как он уничтожил какую-то часть моей души. И я пошел по его следам. От дома к дому. От деревни и поселка в город и обратно. Все время рядом, но отставая. Пока я не узнал, что он меняет лошадей в Чарльз-Тауне, и хозяин конюшни сообщил мне, куда он едет. И на это ушло восемь лет. — Он посмотрел в глаза Бидвеллу. — А знаете, что я понял в первый же час, как его убил?
Бидвелл не ответил. Он не мог говорить.
— Я понял… что убил и себя самого, восемь лет назад. Я бросил практику, отвернулся от жены и второго сына… которым был нужен еще больше, чем раньше. Я их оставил, чтобы убить человека, уже во многих смыслах мертвого. И теперь, когда это завершилось… я не ощущал гордости. Никакой гордости за это. И ни за что другое. Но он был мертв. Он истек кровью, как истекало кровью мое сердце. А самое страшное… самое страшное, Роберт… это когда я теперь думаю… что Николас не был тем же человеком, который спустил курок. Я хотел, чтобы он был хладнокровным убийцей… но он совсем им не был. А я… я был тем самым человеком, которым был всегда. Только намного, намного хуже.
Доктор закрыл глаза, голова его запрокинулась.
— Я готов уплатить свой долг, — сказал он тихо. — Какова бы ни была расплата. Я кончился, Роберт. Совсем кончился.
— Я не согласен, сэр, — возразил Мэтью. — Ваш долг ясен: облегчить магистрату Вудворду его последние часы. — Эти слова вызвали боль, как вонзенный в горло кинжал, но они были правдивы. Здоровье магистрата резко ухудшилось в то утро, когда сбежал Мэтью, и было безжалостно ясно, что конец уже близок. — Не сомневаюсь, что все мы ценим вашу искренность и ваши чувства, но ваш долг врача выше долга перед законом, в чем бы мистер Бидвелл — как мэр этого города — ни счел этот долг выражающимся.
— Что? — Бидвелл, побледневший во время исповеди, теперь был ошеломлен. — Вы оставляете это решать мне?
— Я не судья, сэр. Я — как вы мне часто и с хорошей дозой перца напоминали — всего лишь клерк.
— Ну, — выдохнул Бидвелл, — будь я проклят!
— Проклятие и спасение — это братья, разделенные только направлением движения, — сказал Мэтью. — Когда наступит время, я уверен, вы выберете правильную дорогу. А сейчас — можно ли продолжать?
Он перенес внимание на учителя.
— Мистер Джонстон, не будете ли вы так добры прочитать молитву Господню?
Джонстон посмотрел на него пристально:
— Дозволено ли спросить, Мэтью, какова цель всего этого? Вы предполагаете, что один из нас — колдун, и неспособность прочитать молитву изобличит его в этом качестве?
— Вы на верном пути, сэр.
— Но это же абсолютно смехотворно! Если следовать вашей ущербной логике, Роберт уже себя изобличил!
— Я сказал, что еще вернусь к мистеру Бидвеллу и предоставлю ему возможность искупления. Сейчас я прошу прочитать молитву именно вас.
Джонстон сухо, коротко засмеялся:
— Мэтью, вы же не такой дурак! Что за игру вы затеяли?
— Заверяю вас, сэр, что это не игра. Вы отказываетесь читать молитву?
— А тогда я буду изобличен как колдун? И у вас будут два колдуна в одной комнате? — Он покачал головой, сожалея о помрачении ума у Мэтью. — Что ж, я облегчу вашу тяжелую тревогу. — Он посмотрел Мэтью прямо в глаза: — Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…
— Одну минутку! — Мэтью поднял палец, постучал себя по нижней губе. — В вашем случае, мистер Джонстон — поскольку вы человек образованный и выпускник Оксфорда, я имею в виду, — молитва Господня должна быть произнесена на латыни. Не начнете ли вы сначала, если не трудно?
Молчание.
— А, я понимаю! — продолжал Мэтью. — Наверное, вы подзабыли латынь. Но это же легко освежить, ведь латынь — важнейшая часть оксфордского образования. И вы должны были отлично владеть латынью, как наш магистрат, просто чтобы получить доступ в этот славный университет. Давайте я вам помогу: Pater noster, qui es in caelis, Sanctificetur nomen tuum, Adventiat regnum tuum… ну, дальше вы уже сами сможете.
Молчание. Глухое, мертвое молчание. Попался, подумал Мэтью. А вслух он сказал:
— Вы ведь не знаете латыни? На самом деле вы ни слова на ней не понимаете и сказать не можете. Тогда объясните мне, как может человек учиться в Оксфорде и получить диплом педагога, не зная латыни?
Глаза у Джонстона стали очень маленькими.
— Что ж, я поищу объяснение, которое меня устроит как верное. — Мэтью обвел глазами двоих слушателей, тоже пораженных этой тишиной откровения. Он подошел к шахматному столику у окна и взял слона с доски. — Видите ли, преподобный Гроув играл в шахматы. Это был его набор фигур. Вы, мистер Бидвелл, мне это говорили. Вы еще упоминали, что преподобный был превосходным латинистом и любил вас злить, называя ходы по-латыни. — Он рассматривал слона при свете лампы. — В ту же ночь на пожаре, когда горел дом, мистер Джонстон, вы упомянули, что вы и мистер Уинстон тоже любите играть в шахматы. Могло ли быть так, сэр, что — в городе, где очень мало шахматистов и еще меньше латинистов — преподобный Гроув предложил вам сыграть партию?
Бидвелл уставился на учителя, ожидая ответа, но Джонстон ничего не сказал.
— Могло ли быть так, — продолжал Мэтью, — что преподобный Гроув, предполагая у вас знание латыни, заговорил во время игры на этом языке? Конечно, вы не могли бы знать, обращается он к вам или называет ход. В любом случае вы не смогли бы ответить, не правда ли? — Он резко повернулся к Джонстону. — В чем дело, сэр? Дьявол вас держит за язык?
Джонстон только смотрел прямо перед собой. Костяшки пальцев, сжимающих трость, обесцветились.
— Он думает, джентльмены, — сказал Мэтью. — Думает, всегда думает. Это очень умный человек, нет сомнений. Он мог бы стать настоящим учителем, если бы захотел. Кто вы на самом деле, мистер Джонстон?
Ни ответа, ни реакции.
— Я знаю, что вы убийца. — Мэтью поставил слона на доску. — Миссис Неттльз говорила мне, что преподобный Гроув незадолго до своей гибели был чем-то озабочен. Она мне сообщила, что он произнес три слова, будто разговаривая сам с собой. Эти слова были такие: «Не знает латыни». Он пытался понять, как может быть, чтобы выпускник Оксфорда не знал этого языка. Он вас об этом спрашивал, мистер Джонстон? Он собирался указать на этот факт мистеру Бидвеллу и тем разоблачить вас как обманщика? Поэтому преподобный Гроув стал первой жертвой?
— Постойте! — перебил доктор Шилдс, у которого голова шла кругом. — Это ведь Дьявол убил преподобного Гроува! Перерезал ему горло и растерзал когтями!
— Дьявол сидит в этой комнате, сэр, и его имя — если это его имя — Алан Джонстон. Конечно, он был не один. Ему помогал крысолов, который был… — Мэтью осекся и тонко улыбнулся. — А! Мистер Джонстон, вы тоже сведущи в искусстве театра? Знаете, мистер Бидвелл, почему он носит фальшивое колено? Потому что он уже был в Фаунт-Рояле в обличье землемера. Борода, наверное, была его собственной, потому что тогда маскировка ему не была нужна. Только когда он проверил то, что хотел знать, а потом вернулся, понадобился соответствующий образ. Мистер Джонстон, если вы действительно были — и остались — актером, вам не приходилось случайно играть роль учителя? И вы выбрали то, что уже было знакомо?
— Вы… — хриплым шепотом произнес Джонстон, — окончательно… и бесповоротно… спятили.
— Правда? Тогда покажите нам свое колено! Это потребует всего одной минуты.
Правая рука Джонстона инстинктивно дернулась прикрыть бесформенный бугор.
— Понимаю, — сказал Мэтью. — Лямку — которую, наверное, купили в Чарльз-Тауне — вы надели, но не стали устанавливать то устройство, которое показывали магистрату. Зачем бы, действительно? Вы считали, что меня давно уже нет, а только я сомневался насчет вашего колена.
— Но я его сам видел! — заговорил Уинстон. — Оно страшно деформировано!
— Нет, оно кажется страшно деформированным. Как вы это сделали, мистер Джонстон? Ну, не скромничайте, расскажите! Вы человек весьма многогранный, и все грани одна другой чернее! Если бы я хотел сделать фальшивое колено, я бы взял, наверное… ну, глины и воска, пожалуй. Что-нибудь, чтобы закрыть коленную чашечку, что бы выглядело как ее продолжение, и колено покажется деформированным. К несчастью, вы выбрали такое время для демонстрации вашего колена, когда я был занят другим. — Он глянул на доктора Шилдса. — Вы ведь продавали мистеру Джонстону мазь от боли в этом колене?
— Да. Линимент на основе свиного сала.
— У этой мази есть отталкивающий запах?
— Ну… не слишком приятный, но выдержать можно.
— Что будет, если подвергнуть свиное сало действию жара перед наложением мази, чтобы оно прогоркло? Мистер Уинстон, магистрат говорил мне, что этот запах заставил вас отпрянуть. Это так?
— Да. И очень быстро отпрянуть, как мне помнится.
— Видите? Это защита. Чтобы никто слишком пристально не рассматривал это колено или — упаси Бог — его не касался. Я прав, мистер Джонстон?
Джонстон смотрел в пол. Он потирал выпирающее колено, и жилка билась у него на виске.
— Конечно, это было не слишком приятно. Вы это использовали, чтобы заставить себя хромать? Наверное, вы и в самом деле не могли подняться по лестнице с этой штукой, не правда ли? Поэтому вы ее сняли, когда шли посмотреть на ту золотую монету. Вы ее собирались украсть, или просто вас случайно застигли? И ваша жадная рука схватила ее, поскольку это ваша нормальная реакция?
— Постойте! — сказал доктор. Он пытался уследить за словами Мэтью, но его ум еще был оглушен собственным признанием. — Вы хотите сказать… что Алан никогда не учился в Оксфорде? Но я же сам слышал, как они с магистратом вместе вспоминали Оксфорд! И Алан отлично его знал!
— Отлично притворялся, что знает, сэр. Я полагаю, он играл роль учителя в какой-нибудь пьесе и минимум информации имел. Он также знал, что город, имея дело с выпускником Оксфорда, охотнее расстанется с человеком, который был здесь учителем до него.
— А как же Маргарет? Жена Джонстона? — спросил Уинстон. — Я знаю, что она была немножко тронутой, но… разве она не знала бы, что он не настоящий учитель?
— У него была жена? — Мэтью сейчас впервые об этом услышал. — Он женился в Фаунт-Рояле или привез ее с собой?
— Привез с собой, — ответил Уинстон. — И она ненавидела Фаунт-Роял и всех нас с самого начала. Так ненавидела, что ему пришлось отправить ее к родителям в Англию. — Он мрачно глянул на Джонстона. — По крайней мере так он сказал нам.
— А, теперь вы понимаете, что то, что он вам говорил, далеко не всегда должно было быть правдой — и очень редко ею было. Мистер Джонстон, что вы можете сказать об этой женщине? Кто она была?
Джонстон продолжал смотреть в пол.
— Кто бы она ни была, я сильно сомневаюсь, что вы состояли с ней в браке. Но это был разумный ход, джентльмены, и он весьма укрепил его маску учителя. — Мэтью вдруг осенила мысль, блеснула откровением, и он чуть улыбнулся, разглядывая лису. — Итак, вы вернули эту женщину в Англию к ее родителям?
Ответа, конечно же, не последовало.
— Мистер Бидвелл, как скоро после возвращения Джонстона из Англии здесь появился крысолов?
— Это случилось… не помню точно… где-то через месяц. Или через три недели.
— Меньше, — сообщил Уинстон. — Я помню тот день, когда Линч предложил свои услуги. Мы тогда страшно обрадовались, потому что крысы нас одолевали.
— Мистер Джонстон? — спросил Мэтью. — Вы, будучи актером, видели когда-нибудь выступления Джона Ланкастера, как его звали на самом деле? Вы слышали о его магнетических способностях, когда ваша труппа ездила по Англии? Может быть, даже были с ним знакомы? — Джонстон все так же молча пялился в пол. — Как бы там ни было, — продолжал Мэтью авторитетно, — вы не ездили в Англию отвозить вашу так называемую жену к ее родителям. Вы ездили в Англию искать человека, который помог бы вам осуществить задуманную интригу. Вы знали, что для этого будет нужно. Потом вы, наверное, решили, кого выбрать жертвами — хотя, думаю, преподобного Гроува вы убили в первую очередь для того, чтобы избежать разоблачения, — и вам был нужен человек, обладающий необычной способностью выдавать иллюзию за истину. И вы его нашли.
— С ума сошел, — прозвучал хриплый, раненый голос Джонстона. — Совсем… спятил…
— Вы его убедили присоединиться к вам, — продолжал Мэтью. — Наверное, у вас была пара безделушек, чтобы показать ему в подтверждение? Вы ему дали эту брошь? Она была среди тех предметов, которые вы нашли, выдавая себя за землемера? И вы отклонили гостеприимство мистера Бидвелла и раскинули палатку возле источника, чтобы нырять в него без помех? Что вы еще там нашли?
— Я не стану… — Джонстон с усилием попытался встать, — не стану здесь сидеть и слушать бред сумасшедшего!
— Смотрите, как он держит образ! — обратился Мэтью к слушателям. — Я должен был признать в вас актера в тот самый вечер, когда мы познакомились! Должен был понять по пудре на лице, как и в тот вечер, когда здесь ужинали странствующие актеры, что никогда актер не будет чувствовать себя уютно перед публикой без грима!
— Я ухожу!
Джонстон сумел встать на ноги и обратился землистым вспотевшим лицом к двери.
— Алан? Я все знаю про Джона Ланкастера.
Джонстон собирался пробраться к двери, но снова застыл при звуке спокойного властного голоса Бидвелла.
— Я все знаю о его способностях, хотя и не понимаю, как это может быть. Зато я понимаю, откуда Ланкастер взял своих трех демонов. Это были уроды, которых он видел в цирке, где работал отец Дэвида Смайта.
Джонстон стоял неподвижно, лицом к двери, спиной к Мэтью. Может быть, лиса затрепетала, поняв, что спасения нет и сейчас псы разорвут ее на части.
— Видите ли, Алан, — продолжал Бидвелл, — я распечатал письмо, которое Мэтью оставил магистрату. Я прочел его… и задумался, почему такой одержимый демонами юноша так беспокоится за мою жизнь. Мою, после всех моих оскорблений и издевок. Я задумался… не стоит ли нам с мистером Уинстоном съездить в Чарльз-Таун и найти труппу «Красный Бык». Они стояли как раз к югу от города. Я нашел мистера Смайта и задал ему вопросы, указанные в письме.
Джонстон стоял неподвижно. Не двинулся он и сейчас.
— Сядь, — велел Бидвелл. — Как бы там тебя ни звали на самом деле, мерзавец.