Покончив с этим, подполковник все-таки закурил (дрянной табак драл отвыкшее от курева горло, но что делать, ибо сигареты, как говаривал киношный вор Жорж Милославский, кончились) и глубоко задумался, глядя на лежащий перед ним чистый лист. С чего начинать? Ну, сначала краткая автобиография, разумеется, это-то ясно, а вот дальше? То, что про Хрущева с Жуковым писать стоит осторожно, это тоже понятно, вроде и лейтенантик всё правильно понял, полноценный майор все-таки, по армейским-то меркам, не совсем салага. Еще и с образованием, опять же. Значит, опишем пока, какой он хороший — с купюрами, ясное дело, — а там уж и до реальной истории дойдем. Той самой, что вот-вот в самую, что ни на есть, альтернативную перейдет. Время пока есть, быстро Качанов вряд ли управится, дел у него ближайшие часы невпроворот будет, так что можно не спешить, подумать. Эх, коньячку б сейчас, да и поесть не мешало, но, увы… Вот жаль, он не догадался спросить у лейтенанта, кто сейчас командует округом — глядишь, вдруг да и вспомнил бы чего полезного. И для себя, и вообще. Историк из него, понятно, никакой, но все-таки могло и отложиться в памяти.
По коридору протопали торопливые шаги, кто-то пару раз решительно дернул ручку и громко постучал в дверь:
— Тащ старший лейтенант, вам с батареи передали, связь с округом восстановилась! Тащ лейтенант, вы тут?
Подполковник, естественно промолчал. Нет, можно было б конечно рявкнуть что-нибудь вроде 'занят', но зачем? Лишние проблемы. А вот за сообщение спасибо, теперь он знает, что времени осталось меньше, чем он ожидал. От Чабанки до Одессы всего 25 километров, так что быстро приедут. Да и выстрелы батареи через залив не могли не слышать и не видеть, значит, о ЧП уже знают. Получается, нужно писать, да поскорее. Поскольку жить отчего-то хочется с невообразимой силой. И не просто жить — пожил уж, в общем-то, — а попытаться хоть что-то изменить. Ага, именно изменить, ибо он решился. ТАКОЕ зря не происходит, и если ему дан шанс вмешаться в ход Истории, значит… да какая разница, что это значит?! Шанс упустить нельзя, вот что! Для себя, для страны, для будущего, в конце концов. Яростно затушив недокуренную папиросу (какая все-таки гадость!), Крамарчук решительно склонился над бумагой…
Гитлеру начальник штаба Одесского военного округа, генерал-майор М.В. Захаров не верил. И недавно подписанному в Москве пакту не верил тоже. В том, что втягивание СССР в новую мировую войну неизбежно, он был уверен абсолютно, хоть и держал пока эту самую уверенность при себе. Во избежание, так сказать. Анализ реальной обстановки и сведений военной разведки лишь подтверждали: войне быть. И быть довольно скоро, если не этим летом (ну не настолько ж германцы идиоты, чтобы напасть осенью или тем паче зимой?), то уж следующим — точно. А регулярно передаваемые сверху директивы 'не поддаваться на провокации' и 'сохранять пролетарскую бдительность', лишь еще более убеждали генерала в своей правоте. Настал срок не просто готовить войска округа к обороне государственной границы, но и к возможному отступлению. Да, именно к отступлению, суть — ведению войны на своей территории, что, как прекрасно понимал генерал, уж никак не обойдется той самой 'малой кровью', к которой их готовили.
Потому, полученному с 412 батареи донесению о неком странном происшествии со стрельбой по неустановленному кораблю и боестолкновением гарнизона военного городка с высадившимся на берег десантом, да еще и при поддержке бронетехники, он поверил сразу. Поверил настолько, что немедленно приказал подать свою эмку, посадить в грузовик отделение автоматчиков, и на всех парах гнать в Чабанку. Обдумать происшедшее он собирался уже в машине. Что-то подсказывало ему, что это — единственно верное в данной ситуации решение. А уж доклады в Киев и Москву можно и на потом отложить, когда сам разберется, что происходит. Немного смущало, правда, то, что нападение успешно и практически без потерь отбито, и чуть ли не все диверсанты взяты в плен вместе с техникой, а корабль так и вовсе потоплен, но это можно было решить уже на месте.
В замке скрежетнул ключ, и в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант. Закрыв дверь, Качанов швырнул на стол фуражку и тяжело опустился на стул. Уже почти дописавший свой 'исторический опус' подполковник отложил ручку, поднял голову и понимающе вздохнул:
— Устали, товарищ старший лейтенант? — каков будет ответ, Крамарчук догадывался: на лейтенанте, что называется, 'лица не было'. Со времени их разговора прошло уже больше трех часов, и он очень даже хорошо себе представлял, чем все это время занимался энкавэдэшник. По-крайней мере, вряд ли у него было время даже поесть.
Качанов скользнул по его лицу мутным взглядом и молча кивнул. Затем полез куда-то под стол, погремел выдвижными ящиками, и неожиданно вытащил то, что Крамарчук меньше всего ожидал увидеть: початую бутылку водки, знакомую ему лишь по старым, черно-белым еще, фильмам. По-прежнему не проронив ни слова, прошел к тумбочке, взял с подноса стаканы и набулькал в каждый грамм по сто пятьдесят. Один пододвинул к подполковнику, второй взял сам. Крамарчуку отчего-то подумалось, что тот хоть что-то скажет, пусть и не анекдотически-банальное 'за товарища Сталина', но хоть что-то, однако лейтенант лишь кивнул ему, и залпом осушил емкость. Подполковник крякнул — угу, сбылась мечта идиота! — и тоже выпил. До дна, разумеется, по-офицерски.
Лейтенант осторожно поставил стакан на стол, выдохнул. Помолчав несколько секунд, он вытянул из пачки папиросу и посмотрел на подполковника уже куда как более осмысленным взглядом:
— Закончили?
— Почти. Мелочь осталась. А вы?
Качанов лишь неопределенно дернул плечами: мол, издеваетесь что ли?
— Можно сказать, еще и не начинал. Да, — он отстегнул клапан офицерской сумки, вытащил сложенный вдвое лист:
— Вот список задержанных офицеров. И ваших, и… гм… остальных, в том числе и с потопленного корабля. Кстати, это действительно был эсминец? Уж больно большой.
— Эсминец, не сомневайтесь. Самый, что ни на есть, эскадренный миноносец типа 'Арли Бёрк', - рассеянно пробормотал подполковник, бегло просматривая список. Что ж, могло быть и хуже. Из всех офицеров части в прошлое отчего-то 'забросило' кроме него лишь троих — капитана Терского и майоров Виткина и Скоропадько. Куда подевались остальные, Крамарчук не знал — то ли оказались вне зоны этого самого таинственного переноса, то ли их вовсе не было в расположении воинской части. В то, что кто-то может прятаться, он особо не верил — в подобных-то условиях, когда тебя ищут вооруженные солдатики, по самое не могу науськанные опытными особистами вкупе с политруками? Не, вряд ли. Да и где спрячешься? Это там, в 2008-м, батарея представляла собой хаос полуразрушенных подземных галерей, потерн и казематов, частично используемых самими военными, частично просто заброшенных, а здесь? Нет, вряд ли. Итого — остается трое. За Терского и Скоропадько подполковник не волновался. Первый — из молодых, и училище оканчивал, и звание уже при 'незалежной' получал, так что никаких особых исторических знаний у него нет — пришлось однажды пообщаться. Скоропадько тоже неопасен, но по несколько иной причине. Тридцатилетнего майора к ним перевели совсем недавно, месяца три назад, откуда-то из Западной Украины. И судя по крайне радикальным взглядам, ничего, кроме истории своей страны его просто не интересует, а уж история 'клятого эсэрэсэра'?! Да ни в жизнь! Так что обоих сослуживцев можно смело отдавать 'особым сержантам' в качестве не желающих добровольно сознаваться в подрывной антисоветской деятельности диверсантов и шпионов. Позапираются, потеряют несколько зубов и ребер, да и подпишут все, что нужно. А вот с Виткиным сложнее. Умный мужик, умный и упрямый. Да ко всему ещё и гордый, просто до невозможности. Собственно, потому в майорах до сих пор ходит — по возрасту мог бы уже и подполковника получить. С ним нужно что-то решать, причем быстро. Нет, не подставлять, а именно решать… Так, а что тут у союзничков-натовцев? Ого, аж целых шесть человек, не считая пятерых американцев с эсминца. Два румына, турок, грузин, латыш и немец… тьфу ты, это хреново! Да еще и целый полковник бундесвера, некто Ганс Отто Штайн. Неприятно, этот может историю знать, и два плюс два тоже легко сложит. И чего он тут забыл, вроде офицеры его ранга со вчера в штабе округа зависали? Сидел бы себе на Пироговской, коньяк глушил. Ох уж эти немцы, вечно с ними проблемы… Хотя? У них там в благополучной чистенькой Европе альтистория вроде не особо популярна, это мы вечно со своим комплексом вины и потерянного шанса носимся. Того самого, который 'ах, вот если бы все пошло не так, если бы всё можно было изменить'…
Ну и американцы, конечно, те самые пятеро. 'Макфоловцы', блин! 'Врагу не сдается наш гордый 'Макфол', пощады никто не желает'! С ними… нда, вот с ними непонятно. В анекдоты про 'тупых пендосов', медленно умирающих от ожирения и отравления 'Кока-колой', Крамарчук не верил, но и вживую еще ни разу не общался. Не то не было реальной возможности, не то подсознательно избегал этого. Да, тут действительно стоит подумать, историю у них в офицерских колледжах неплохо преподают, со своей, конечно, колокольни, но все-таки неплохо. Как минимум, стоит посадить их отдельно от остальных союзничков.
— Ну что, почитали? — голос лейтенанта едва не заставил его вздрогнуть. — Появились какие-то соображения?
— Да, почитал. Майора Виткина, этого немца и американцев я бы предложил как-то изолировать. В смысле, американцев-то можно и вместе, а вот остальных по-отдельности. Насколько могу судить, все они знают примерно то же, что и я. Про других пленных ничего, пожалуй, сказать не могу. Кстати, товарищ лейтенант, связь с округом восстановилась, насколько знаю?
— Откуда? — остро стрельнул взглядом Качанов.
— Да прибегал тут кто-то, вас искал… вот оттуда и знаю.
— Урод, — устало констатировал тот. — А, ладно. Можно глянуть, что вы уже написали? К слову, офицеров я еще утром рассадил по отдельным помещениям, так что, думаю, проблем быть не должно.
— Пожалуйста, — Крамарчук пододвинул ему вымученные списки личного состава. — Кого смог, вспомнил, остальных, я так понимаю, ваши люди оприходуют. Потом сравните списки. Вот еще краткое описание захваченной военной техники. Вопрос можно?
— Спрашивайте.
— Кто сейчас командует округом?
Энкавэдэшник несколько секунд молчал, видимо оценивая вопрос:
— Командующий округом генерал Черевиченко, начштаба — генерал-майор Захаров. А что?
— Да так, вдруг чего важного вспомню, — усмехнулся подполковник, напрягая память. — Если я не ошибаюсь, этот ваш Захаров в шестидесятых занимал пост начальника Генштаба и был заместителем министра обороны. Инте-ересная партия получается.
— Он выехал к нам, — неожиданно решился лейтенант, — сам, по своей инициативе. Ждем.
— И Жукова он вроде лично знает… — будто разговаривая с самим собой, продолжал Крамарчук, — а вот с товарищем Хрущевым вроде не шибко ладил. По крайней мере, после войны. Ты понимаешь, лейтенант?
— Понимаю, — сухо кивнул тот, проглядывая исписанные подполковником листы. — И подумаю. А вы неплохо поработали. Вот только, — он остро взглянул в глаза подполковника.
— Вот только, боюсь, меня скоро отстранят от расследования. И тогда…
— Надо поговорить с Захаровым. Иначе, старлей, мы с тобой по одной статье пойдем, — Качанов дернулся, было, но смолчал. — Поговорить, скорее всего, лично. Я, ты и он. Хоть прямо в этом кабинете.
Качанов безропотно проглотил внезапный переход на 'ты' и коротко кивнул:
— Это несложно устроить. Думаю, после осмотра трофеев он и сам захочет пообщаться. Но вот что дальше?
— А дальше? — подполковник недвусмысленно пододвинул к лейтенанту свой стакан. — Дальше я уж постараюсь его убедить… очень постараюсь.
Качанов молча разлил остаток водки и первым протянул свой стакан, коснувшись стакана Крамарчука:
— Что ж, надеюсь, вы не ошибаетесь…
с. Чабанка, военный городок БС-412, штабное здание, 17 июля 1940 года
Полковник бундесвера Ганс Отто Штайн нервно шагал из угла в угол под аккомпанемент скрипа рассохшегося дощатого пола. Комната, куда его привели, была небольшой, три на четыре метра, и крайне скудно обставленной. Голая панцирная — кажется, так она называется? — кровать, стол, два стула да жестяной умывальник в углу. Под потолком — лампочка под железным абажуром, пыльные стекла в единственном зарешеченном окне. Грубо оштукатуренные стены кое-как выкрашены масляной краской, темно-синей понизу, какой-то грязно-белой сверху. Больше в помещении ничего не было, разве что пожелтевшая от времени смятая газета в углу. С первого момента полковника не покидало чувство, что он находится в музее или на съемочной площадке какого-то исторического кинофильма, события которого происходят годах, эдак, в тридцатых-сороковых прошлого века. По крайней мере, такого умывальника он за свои почти шестьдесят лет ни разу не видел, да и электрический выключатель на стене был совершенно непривычным — тусклая, ватт в пятнадцать, не больше, лампочка включалась архаичного вида устройством с поворотной ручкой, выполненным из грубой черной пластмассы. Еще и наружная, идущая прямо по крашеной стене проводка была выполнена из какого-то допотопного витого провода в матерчатой оплетке на фарфоровых роликах. Впрочем, если увязать этот странный интерьер с военной формой, в которую были одеты арестовавшие его люди, то все мгновенно становилось на свои места, поскольку Штайн был не просто образцовым германским офицером, но и всесторонне образованным человеком. В том числе, и с исторической точки зрения. Вот только всей этой образованности вместе взятой ему катастрофически не хватало, чтобы понять, кому и для чего понадобилось устраивать это абсурдное… костюмированное шоу! Бред какой-то! Не маневры, а цирк, и зачем только он согласился участвовать, ведь как чувствовал, что не стоит. Какие-то ряженые в старой советской форме времен Второй мировой войны и со старинным же оружием, их равнодушно-грубое отношение, пресекавшее любые попытки заговорить, обыск и финалом этого театра абсурда — идиотская комната 'из прошлого'. Обыск, кстати, был самым настоящим. Вывернули карманы, забрав все личные вещи, сняли портупею и ремень, и даже заставили выдернуть шнурки из берцев. А когда он попытался возмутиться, еще и — что уж и вовсе не лезло ни в какие ворота! — ударили, сначала кулаком в живот, затем прикладом по спине. Ну и как все это прикажете понимать? Может это у них тут местные террористы такие? Переодетые, чтобы непонятней и, значит, страшнее было? Да ну, тоже бред. Бессмыслица. Абсурд.