— Ну, что мне с тобой решать! Не дают вездеход, хоть тресни, — Сухоруков развалился за столом Власа, в упор смотрел на Ковалёва через стёкла очков, — Какого чёрта вам понадобилось зимой на Елизаровском ключе? Мне-то хоть можешь сказать?

— Не могу, это приказ Петрова, — Семён изнывал от безвыходности положения, за два дня не смогли найти вездеход во всём Алдане. — Может быть, я на лыжах пойду?

— С ума сошёл? Сотня вёрст! Мороз под пятьдесят? Мне потом за тебя отвечать? Вертолёты в такой холод не летают, придётся отставить до тепла ваше хитрое мероприятие.

— Пойду на лыжах, ты об этом не знаешь. Я в артель не заходил. Считай так.

— Брось, Семён Иванович, я запрещаю. Да, кстати, тут позавчера обаятельнейшая эвенкийка заходила, спрашивала про тебя. Просила сообщить в Утёсный, что будет здесь две недели, у них семинар оленеводов. Я звоню твоей соседке и узнаю, что ты с Власом улетел в Москву.

— Где она?

— Кто?

— Люся?

— Её Люсей звать? У какой-то подруги остановилась, сказала, что ты знаешь где. Подружка у неё не холостая? А то вместе двинем вечерком, — ощерился Сухоруков.

— Перебьёшься. Давай вездеход, пойду сейчас Власу звонить.

— Вездеход мы не найдём. На складе есть новенький снегоход «Буран», только купили для разведки зимников.

Если неймётся, дам команду снарядить, и дуй на нём. Скорость приличная, в Елизаровском остались цистерны с бензином, дозаправишься там, с собой канистру возьми.

Полушубок, валенки получи на складе, потом вернёшь. Всё же, интересно, какого дьявола вам там понадобилось? Я теперь не усну от любопытства.

— Когда вернусь, скажу, так и быть. Дай команду, пусть готовят мотонарты. Через час поеду. Сейчас только к Люсе заскочу.

— Несёт же тебя нелегкая, такая девочка за ним бегает, а ты в тайгу.

Семён постучал в знакомые двери. В коридоре послышался Люсин голос:

— Кто там?

— Злой дух Харги…

— Ой, Семён Иванович, минутку. Сейчас оденусь и пущу.

Ковалёв потоптался на чисто выметенном от снега крыльце, послышался щелчок открываемой двери, и на пороге появилась радостная, растерянная и юная Люся.

— Что это ты меня Семёном Ивановичем стала звать, совсем в старики записала, — смущённо пробормотал он.

— Заходи, заходи, Семён. Не ждала тебя, сказали, что в Москве, — она смотрела на него пристально, во все глаза, мило улыбалась.

— Я на минутку, на мотонартах уезжаю сейчас, — проговорил он, зайдя в тёплую комнату. — Ух, как здесь тепло! Холодно после Москвы на улице.

— Куда уезжаешь? — погрустнела девушка.

— На Елизаровский прииск, около сотни километров отсюда, завтра постараюсь вернуться.

— Ты один едешь на снегоходе?

— Один…

— Возьми меня с собой? Возьми! У меня три дня свободных, не знаю, куда себя деть. Возьми, Сёма…

— Нет, Люся, вдруг что случится со снегоходом, придётся пешком топать. Я завтра к вечеру вернусь, обещаю тебе.

— Одного не пущу. Я тут с ума сойду, пока ты будешь ездить! Не отпущу.

— Одного не пойму, — махнул рукой Семён, — почему я знакомлюсь только с волевыми женщинами? Ведь чую, что от тебя не выкрутиться, придётся брать. Холод такой, сидела бы здесь!

— Я привычная, — забегала Люся, поспешно одеваясь.

— Ладно, поехали. В артели возьму тебе полушубок, валенки и меховой костюм, будешь, как кукла, сидеть сзади.

— Поехали, я готова!

Семён осмотрел её с ног до головы. В расшитых бисером унтайках, соболиной шапке и Фомичовой дублёнке, девушка, словно собралась в гости, а не в тайгу.

— Ладно, поехали, брюки надень, холодно будет.

— У меня шерстяное трико. Вперёд!

— Подожди меня здесь, сейчас подрулю на мотонартах.

— Не пройдет фокус, уедешь без меня, пошли вместе.

— Пошли, — обречённо вздохнул Ковалёв и открыл двери.

Сухоруков, увидев Люсю, надевшую поверх дублёнки полушубок, многозначительно хмыкнул и подмигнул Семёну.

— Хитёр бобёр, с такой грелкой не замёрзнешь, — нагло ляпнул вслух.

— Ещё слово скажешь, и будут неприятности, — paзозлился Ковалёв.

— А кайло зачем с лопатой берёшь, — посуровел заместитель, — клад, что ли, у вас там? Говори, а то в момент отменю вашу поездку.

— Власа побоишься, — Семён завёл мотонарты, поправил под ногами рюкзак с продуктами и лихо выехал из ворот артели.

— Здорово как! — прокричала ему на ухо Люся. — Я первый раз на снегоходе еду, — крепко обхватила его за пояс, — канистра мешает сзади на багажнике!

— Терпи! Этот зверь прожорливий, без дозаправки не попадём на место.

— Т-ерплю-ю-у, — весело прокричала пассажирка. За городом въехали на заваленную метровым снегом дорогу. «Буран» шёл легко, почти не проваливаясь, передняя лыжа брызгала по сторонам фейерверками снежной пыли, мягко прорезала заструги наносов, рассекала следы куропаток, зайцев и глухарей.

Лобовое стекло защищало от морозного ветра, тёплый воздух от трескучего мотора обдувал через специальные прорези лицо водителя. Семён увлёкся ездой, захватила скорость, внимательно смотрел вперёд, чтобы не напороться на упавшую лесину или пень.

Вскоре выехали на лёд реки, и «Буран» понёсся ещё быстрей.

— Не замёрзла? — обернулся водитель к девушке.

— Немного! Сбавь скорость, — соскочила на широкий след от ленты резиновых гусениц и побежала следом. Устав, разгорячённая, она запрыгнула на сиденье и прижалась головой к его спине.

К вечеру приехали на место. Мороз отступил, было всего градусов тридцать, для этих мест почти тепло. Семён угадал домик Валерьяна над обрывом ручья и подогнал мотонарты к самым дверям. Замёрзшие, заскочили в дом, и Люся радостно вскрикнула:

— Ура-а-а-а! Печка есть, и дров куча. Живём! — Она быстро нащепала лучины своим ножом, выгребла в дырявый тазик золу из печки и затопила.

— Давай помогу, — сунулся, было, Ковалёв.

— Очаг — дело женское, — отстранила она помощника, — зачем мы сюда приехали, вот это интересно?

— Много будешь знать, быстро состаришься, — отшутился Семён и вытащил из кармана Валерьянов конверт.

Он забрал его с койки старика и схему выучил почти наизусть. Вышел из избушки, отвязал от мотонарт лопату с кайлом, стал медленно прочищать дорожку к восточному углу. Там очистил от снега большую круговину земли, взял в руки пожарное кайло с красной ручкой.

— Ну, Господи благослови! — вспомнились слова бабки Калиски.

Земля окаменела от морозов, плохо поддавалась стальному клюву, крошками летела в глаза, на одежду, не хотела отдавать спрятанное. Семён упорно долбил и долбил, сбросив верхнюю одежду до свитера.

От него валил пар, пот заливал глаза. Подошла Люся, молча стояла рядом. Наконец железо звякнуло и провалилось в пустоту.

— Есть, — даже испугался Ковалёв. — Он зарыт в старом чугунке.

— Кто он?

— Подожди, сейчас, — Семён разорвал кайлом дыру пошире и сунул туда руку. — Здесь!

Люся нагнулась поближе и вдруг увидела в ладони Ковалёва белый камень с приклеившимся к нему резным листочком.

— Лист смородины-каменушки, как он туда попал? — удивилась она, но тут Семён вытер иней с листочка, и он ярко вспыхнул живым светом.

— Зо-о-оло-то!

Ковалёв рукавом свитера подраил слегка самородок, и он отозвался изжёлта-красным светом.

— Да, Люся! Золото… Уникальный образец! Он оплачен человеческой судьбой.

— Валерьяна?

— Да…

Листвяночные дрова бушевали огнём. Плита раскраснелась, ало освещала тёмную кухню, уже наполненную теплом. В комнате были широкие нары, покрытые старыми матрасами и одеялами, стол, на подоконнике огарки свечек.

Люся зажгла один из них и приспособила на консервной крышке. К окнам избы ползла ночь. Семён снял мокрый свитер, просушил его у печки и оделся.

— Давай ужинать, Люся! — достал из рюкзака консервы, хлеб, пачки печенья и чая, — Воды надо натопить из снега, чайку заварим.

— Я сейчас наберу, — подхватилась Люся и выскочила из дверей с пустым котелком.

Семён подложил дров в печку, и вскоре изба наполнилась сухим жаром, пришлось снять свитер и остаться в трико. Он крупно резал хлеб, открывал консервы, суетился у стола. Люся была весёлой и скорой на руку.

— Семён, — вдруг обратилась она к нему за ужином, — поразительно, но я чувствую тебя всего, угадываю каждое твоё движение и слово, когда я так успела изучить тебя, сама не пойму.

— Ты же шаманка, — отшутился он, — с тобой опасно дело иметь. Всё знаешь наперёд.

— Кое-что действителвио знаю. Знаю, что такое одиночество. Что бабушка не зря завещала ставить палатку на том месте, где спасала Кондрата, Она знала, что ты приедешь туда.

— Люся, не терзай меня. Ты — слишком молодая.

— Разве это плохо? — она обняла его за крутые плечи и приникла головой. — Какой ты огромный! Ужас! Как амикан… И такой же хитрый, путаешь след, уходишь за перевалы. Глупый, от меня не скроешься…

— А ты, как соболюшка, красивая и быстрая, — Семён нерешительно погладил её густые волосы. — Страшно к тебе прикоснуться.

— Только попробуй! — шутливо вскрикнула она и обхватила сзади шею. — Прихвачу, как рябчика, раз я соболюшка.

— Точно, прихватишь, — прохрипел Семён, попытался вырваться и нечаянно опрокинул на столе свечку. — Подожди, где спички?

— Зачем они тебе?

— Чай ещё не пили…

Тиски ослабли. Люся повалила его за плечи на нары и поцеловала в губы.

— Вот тебе! Без спичек нашла.

Семён обнял её и притянул голову. Целуя, бормотал:

— Зачем тебе старый и беззубый амикан?

— Молчи! — она закрыла его рот маленькой ладошкой. — Молчи! Я хочу родить только от тебя, сына или дочь, кто будет.

— Ты прекрасная девушка, поэтому трудно…

— Сёма… Ты будешь первым моим мужчиной и последним, если уйдёшь от меня. Я не буду держать. Я, наверное, схожу с ума, говорю такое, но не могу молчать. Какая жара! У меня горит лицо, — она села в темноте и зашуршала одеждой, раздеваясь.

Семён лежал на спине, ещё чувствуя шёлковую нежность её губ, пахнущих юной свежестью, у него тоже горело лицо, он весь пылал, подрагивая в ознобе всем телом, и понял, что сейчас неотвратимо произойдёт то, что предписано ему судьбой, что, вспоминая былое, он скрытно готовил себя именно к этой ночи.

Действительно, ничего в жизни не бывает случайно. Искренность этой девчонки напрочь отметала прошлое, сотканное из паутины сомнений, её простота рушила все воздушные замки, с таким трудом воздвигнутые им вокруг студенческой любви.

Она шла к нему открыто, чисто и без фальши, поддаваясь только своему чувству, и ничему другому. Она ничего не просила взамен, ни на что не надеялась и ни о чём не жалела.

В печке потрескивали дрова, холодили спину прозябшие в морозы матрасы, в окна заглядывала ночь, до жути страшная и бесконечная. Люся расстелила свою тёплую дубленку рядом с ним и забралась на нары. Молча улеглась, прикоснулась осторожными и мягкими пальцами к его щеке:

— Сёма, поцелуй меня…

…Стонущий шепот распух и оборвался опустошаемым криком до боли родного существа…

Ночь отпрыгнула от окон, открыв россыпи ярких звёзд. Ковалёв лежал оробевший, жадно курил сигарету, в осоловевшей голове была только одна мысль: рядом доверчиво прижалась к его плечу жена, самородок, который он искал столько времени. Он осторожно, чтобы не разбудить её, прошёл по холодному полу к печке, подбросил дров, тихонько прикрыл дверку.

— Сёма! — испуганно вскинулась она. — Ты где? Не уходи от меня.

— Печку смотрел, — проговорил он хриплым и чужим голосом, вернулся к нарам, и она прыгнула к нему на шею, как мягкая и ласковая соболюшка, живая, обдавшая пресным женским духом, подрагивающая, с растрепавшимися по лицу волосами. — За что мне такое… — разомлело простонал.

Утром выехали по своему следу назад. «Буран» легко нёсся проторенной тропой. По льду реки Семён ехал осторожно, зная коварство скрытых промоин, но всё же, провалился в одну из них. Помучились, пытаясь вызволить обмёрзший снегоход. Не получилось. До города было далеко, километров пятьдесят.

Мороз заставлял торопиться, они бежали по следу мотонарт, потом шли ночь напролёт. Грели руки у скоротечных костров, растирали щёки снегом, опять спешили вырваться из когтистых лап холода. Люся стойко переносила испытания, подбадривала Семёна, улыбалась, падала, вставала и шла опять.

К исходу ночи, уже не держались на ногах. Обнявшись, плелись по ребристой тропе мотонарт, говорили, говорили без конца, чтобы не уснуть, и замерли от неожиданности.

Перед ними мерцал Алдан. На посадку шёл самолёт, тепло светились окошки, там были люди.

— Ты ещё не потерял тот камень? — обмершими губами прошептала она.

— Главное — не потерять тебя, — хрипло отозвался Семён.