Тот, кто вернулся, видит старые места по-другому. Возможно, пока он бродил по свету, ничего не изменилось, он изменился сам. То, чего он раньше не замечал, теперь видится ему отчетливо, выпукло.

Наша долина осталась прежней, прежними — сосны и белый утес, что возвышается над городом. А деревьев на склоне вроде бы стало поменьше. Может, мне это только кажется, а может, пока нас тут не было, их повырубили на дрова.

Дом и лавка Рут Макен красовались на склоне так, будто всегда стояли здесь, — я-то знал, что Рут этого и хотела. Она, подобно древним грекам, чувствовала, что постройка должна существовать в гармонии с окружением.

Деревья по-прежнему были прелестны, ручей сверкал серебром, а снег подтаивал под лучами яркого солнца. Возле дома Рут какой-то человек колол дрова. Я видел блеск взлетающего топора, а потом слышал удары. Нет звука прекрасней, чем такой вот в морозное утро.

Чуть ниже по склону и дальше — наш дом, вернее, дом Каина. Потом лесопилка, которая, хоть я и помогал строить, все равно была его. Каин был главой по праву. Горстка самых первых построек хорошо вписалась в склон горы, а те, что были срублены позже, сбегали в долину, поближе к дороге. Некрашеное дерево обветрилось, посерело, и все дома казались слегка потрепанными.

Первым, кого мы встретили на улице, был Колли Бенсон.

— Привет, Бендиго. Нам тебя не хватало. — Он крепко пожал мне руку. — Здесь, в общем, все тихо, Бен. Как ты хотел.

— Спасибо, Колли.

— К нам явились несколько новичков, а кое-кто уже уехал, — сказал Бенсон. — Похоже, что уехало все же больше. Приезжие, как правило, просто останавливаются на время.

— Финнерли и Троттер не попадались?

— Да нет… Вот только когда стреляли в Нили. А пару дней назад кто-то пытался пробраться на его прииск, может, это они. Нили заменил дверь, встроил в скалу толстые бревна, так что шума было много. Но пока мы туда добрались, грабители смылись.

Мы ехали вверх по склону — Лорна, доктор Фэрчайлд и я. Слышно было, как в кузнице звенит молот Каина и визжит пила на лесопилке.

В дверях лесопилки стоял Джон Сэмпсон. Мы остановились. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке. Безжалостное время оказалось к Джону милостивым. Его белые волосы были по-прежнему густы, глаза оставались такими же ясными и мягкими, а лицо стало еще благороднее. Он походил на героя из рассказа Готорна «Великий каменный лик», профиль которого напоминал очертания скалы. Возраст, уверенность в себе, возрастающая мудрость сотворили с Джоном чудо. Может быть, он всегда был таким, только я разглядел его по-настоящему лишь только сейчас? Нет, все началось во время нашего путешествиям по прериям, когда к нему впервые обратились за советом. И Джон почувствовал, что нужен людям.

— Вот мы и дома, Джон. Это друг Лорны, доктор Фэрчайлд.

— Здравствуйте, сэр. Вы медик? Нашему городу очень нужен врач. — Он повернулся к Лорне: — Лорна… Ты стала настоящей женщиной, красивой женщиной.

Она покраснела и смущенно засмеялась.

— Я всего лишь деревенская девушка. И вернулась из большого города домой.

Вышел Каин, потом Хелен и все остальные. Выше, на склоне, стояла Рут и, прикрывая ладонью глаза от солнца, глядела в нашу сторону.

— Кофе готов, — сказала Хелен. — А еще есть пирог.

— Как вы уехали, так она каждую неделю печет пирог, — сказал Каин. — Все ждет вашего возвращения.

— Смотри, вон идет Уэбб, — сказала мне Хелен. — Он теперь совсем один.

— А Фосс?

— Уехал. Рука зажила, и он уехал. Сразу после вас. Сказал, что хочет податься на север с ковбоями из Техаса.

Поникший и трезвый Уэбб протянул мне руку.

— Привет, Бен. Давно не виделись.

— Очень давно. Знаешь, там, на Востоке, у меня были небольшие неприятности с кое-какими людьми. И я вдруг сообразил, что смотрю по сторонам, выглядывая тебя. Привык, что ты, когда нужно, оказываешься рядом.

— Если б я знал, непременно бы там оказался.

— Заходите, мистер Уэбб. Мы собираемся пить кофе. — Ну…

— Пойдем. — Я было положил ему руку на плечо, но спохватился — нельзя прикасаться к Уэббу, нельзя нарушать его обособленность.

Мы сидели вокруг стола и говорили, и вдруг мне показалось, что я здесь — чужой. Глянул на Лорну: она была задумчива и немного растерянна, и я понял, что с ней происходит то же самое. Возвращаться назад странно, не случайно слова «странник» и «странно» так похожи, а по утверждению Шекспира, странник никогда не возвращается. Все меняется, делается иным, и он сам меняется и, вернувшись, тоскует по тому, что ушло безвозвратно.

Но тут на меня пахнуло сосновым дымом, окутало домашним теплом, а вокруг были знакомые, родные лица. Это был дом.

— Как Нинон? — спросила Хелен.

Я смущенно улыбнулся.

— Она скоро приезжает. Мы встретимся в Денвере.

— Отлично! Она хорошая девушка, Бендиго. Я рада за тебя.

Мало-помалу разрозненные кусочки складывались в единую картину, мой город собирался воедино. Я уставился в пол и слушал их голоса, разговоры и смех, добродушные шутки — и думал: вот люди, которые никуда не уезжали.

— Контракт на поставку шпал окончился, Бен. Сейчас я заготовляю лес для приисков. А еще есть одно предложение — перевезти лесопилку в Рок-Спрингс.

— Рок-Спрингс?

— Городок поблизости. Похоже, он будет расти.

Я поерзал на стуле, который Каин сделал своими руками. Посмотрел на бревенчатый потолок, который мы сложили вместе, но думал не просто о потолке и стуле, о доме или лесопилке. Я думал о людях, которые собрались вокруг, которые накрепко связаны с нашим городом. Здесь я возмужал, здесь Джон Сэмпсон нашел свое место в жизни и приобрел авторитет; и Дрейк Морелл и Папаша Дженн — все они так или иначе забили здесь свои колышки.

Вошла Рут и протянула мне руки:

— Бендиго! Какой же ты красавец!

Я покраснел, а она рассмеялась.

Снова неторопливо шел разговор. Я упомянул Крофта.

— Тебе не говорили? Он уехал.

Внутри наступила странная пустота.

— Том? Уехал?

— Они поссорились с Нили, да и вообще. Мери тут никогда не нравилось. Они все продали и уехали в Неваду. Место называется… вроде бы Эврика.

Уехал Фосс Уэбб. Конечно, он всегда был в стороне, но все же — один из наших… А теперь вот — Том Крофт. Неужели началось?

Рок-Спрингс не для меня. Я знаю это местечко… Какой-то погонщик мулов прятался там от индейцев и обнаружил родник. Это было примерно в 1861 году. Потом там была почтовая станция, а рядом поселились люди по фамилии Блэр. Теперь же рядом нашли уголь, и это очень заинтересовало железнодорожников.

Вдоль железной дороги возникали и другие города, и в этот вечер мы много о них говорили.

После ужина я поднялся вместе с Рут к ее дому. Буд вышел из лавки, где он теперь работал, чтобы поздороваться со мной. Мы были теперь почти одного роста.

— Мы уже не пополняем запасы, Бен, — сказала Рут. — Торговля пошла на спад, оборот снизился. Когда все распродам, закрою лавку, и мы уедем в Калифорнию.

— Я знал, что так и будет, но мне тяжело это видеть, -, медленно произнес я. — Я полюбил эти места.

— Мы тоже. И всегда их будем любить.

Я рассказал ей о Нинон, о Нью-Йорке, о гостиницах, кафе и театрах.

— Мне всего этого очень не хватает, — наконец произнесла она. — А еще я хочу, чтобы Буд мог учиться в хорошем заведении. Дрейк, конечно, много ему дал, и теперь Буд читает те же книги, что и ты когда-то, но там есть по-настоящему хорошие школы, а я немало заработала благодаря своей лавке.

Когда я вошел к Этану, тот сидел у огня.

— Слыхал, что ты вернулся. Наверное, попозже сюда заглянет Стейси.

— А как Урувиши?

— Он ждет тебя, Бен. И все говорит о поездке к Биг-Хорнс. Больше ни о чем, разве что иногда о прошлых временах. Наверное, если бы ты не придумал это путешествие, он бы умер в середине зимы. Он живет только этой мечтой.

— Мы обязательно туда поедем.

— А компания тебе не нужна? Мы со Стейси присоединились бы к вам. Чтобы сгонять мошку с твоей спины.

— Сочту за честь.

— И правильно. Весной сиу вылезут из своих нор. Они начнут очередную охоту, и наши скальпы будут первыми, что они захотят получить.

— Боишься?

— Угу. Но отступать не собираюсь. Поеду. — Он поднял глаза. — Как в старые добрые времена, Бен, совсем как в старые времена.

— Вот и отправимся, если, конечно, не будем нужны здесь.

Ночь была спокойной и морозной. В городе стало больше огней, а значит — больше домов. Черная лента дороги петляла в долине. На этой дороге я когда-то нашел Морелла, по ней ехал на поиски Нинон. Далеко в горах завыл волк. Этот дикий, тоскливый, странный, но прелестный звук отдавался эхом в моей душе, завораживая и успокаивая. Он подходил к моему настроению.

Если мы уедем отсюда, сумеем ли найти что-то подобное? Я не говорю, что наш город — самое лучшее местечко на земле, нет, конечно: лето здесь слишком короткое, а ветры слишком сильны… Есть много мест и получше, но это, пусть недолго, было нашим.

Будем ли мы снова трудиться все вместе, как когда-то? Станем ли смотреть на горы? Мы строили здесь не только руками, но и сердцем. Мы строили свой дом, хотя, быть может, каждый в глубине души чувствовал, что дом этот — временный.

В нас, американцах, навсегда останется чувство, что мы еще не дошли до конца пути. Наверное, лучше, когда человек накрепко привязан к земле, когда он строит дом не только для себя, но и для своих внуков и правнуков. Но мы — так было прежде, так будет и потом — мы всегда пребываем в движении. Мы идем вперед, оставляя позади многое. Можно называть это храбростью или глупостью — но благодаря этому свойству мы никогда не стояли на месте, а всегда двигались вперед. Нам всегда казалось, что где-то за горизонтом этого бескрайнего мира есть места получше здешних.

Мы — люди пограничья, для него родились и воспитывались, наши взоры всегда устремлены к границе. Исчезнет граница нашей земли, фронтир превратится в упорядоченный мир — и тогда мы станем искать новые рубежи, рубежи разума, которые еще не переступал ни один человек. Мы отправимся к тем границам, что лежат дальше дальних звезд, таятся внутри нас самих и мешают нам добиться того, на что мы способны и чего мы желаем совершить.

А мне еще нужно искать свое место в мире. Мне повезло меньше, чем моему брату Каину. Он своими руками превращает железо в сталь, сталь, которая носит на себе отпечаток любви и знак умения мастера выплавить совершенство из холодного металла. Нельзя пренебрегать руками ремесленника, руками, которые ткут, сеют, сваривают и плавят, иначе мы потеряем слишком многое. Всем нам нужна гордость мастера, когда он отступает на шаг, смотрит на плоды рук своих, как я однажды смотрел на сделанный мною пол, и говорит: «Да, это хорошая вещь. Она хорошо сделана».

Я свернул с дороги и подошел к вигваму Урувиши. Сначала подал голос, а потом вошел. Они были там — Коротышка Бык и старик. Он курил у огня.

— Друг мой, Урувиши тебя ожидает, — сказал Коротышка.

Старик поднял глаза и показал, чтобы я сел рядом с ним на шкуру.

Он курил и молчал, а я глядел, как пламя пожирает сухие дрова, которые когда-то были деревьями. Их пепел накормит землю, из которой вырастут другие деревья. И с ними появятся другие звери и другие люди.

— Коротышка Бык говорил, что ты можешь не прийти, — произнес наконец Урувиши. — А я сказал ему, что мы вместе поедем туда, где собираются ветры.

— Поедем.

— Я стар… очень стар. Многие зимы ласкали мои кости, и с каждой зимой их ласка все сильнее. Это должно случиться скоро, сын мой.

— Через две луны поедем, — сказал я. — Сегодня утром там, где нет снега, появилось немного зелени.

— Это хорошо. Пока тебя не было, на наши сердца пала тень. А теперь ты вернулся, и мы снова стали молоды. Значит, через две луны. Мы будем готовы.