На тусклом телевизионном экране колыхалась взбудораженная толпа, в самой гуще которой виднелся улыбающийся человек в шляпе. Это был Михаил Сергеевич Горбачёв, в очередной раз совершавший незапланированную «вылазку в народ». Советские люди ещё не привыкли к тому, что руководитель государства мог вот так запросто остановить свой кортеж и выйти из машины, чтобы напрямую поговорить с простыми гражданами и услышать от них наболевшее. Все галдели, наседали, протягивали руки, стремясь потрогать Горбачёва.

– Михаил Сергеевич! Михаил Сергеевич! – кричали наперебой десятки голосов.

Все что-то спрашивали, но в общем шуме вопросы терялись.

– Давайте спокойнее, товарищи, – попросил Горбачёв, счастливо улыбаясь. – Давайте по порядку.

– Михаил Сергеевич, построже следует спрашивать с руководителей-коммунистов! – прорвался вперёд широколицый мужчина.

Горбачёв глубокомысленно кивнул и взмахнул рукой, призывая собравшихся к вниманию.

– Я считаю так: ко всем надо предъявлять повышенные требования. Но руководители и коммунисты должны понимать, что к ним требования должны быть удвоены. То, что мы начали в стране, будем начинать с партии. Главное – активность. Надо отбросить малейшее проявление инертности. И прежде всего партия должна быть ближе к народу, знать его нужды, держать руку на пульсе жизни народа… Хочу спросить у вас: вы за настоящую перестройку? Или пусть она потихоньку идёт?

– За перестройку!!! – Толпа колыхнулась в едином порыве. – Менять всё нужно!

Виктор отвёл глаза от телевизора. За репортажем он не следил. Мысли его унеслись, он был целиком поглощён завтрашним днём.

С того дня, как были схвачены подельники Кучерен-кова, а сам он невероятным образом ускользнул и исчез в неведомом направлении, Виктор не переставал думать о матёром, хитром и чутком бандите.

– Не может такого быть, чтобы мы не отыскали его! – снова и снова повторял Виктор. – Такие силы брошены на его поиски! Такая мощь! Не верю, что он исчезнет и избежит кары!

Генеральная прокуратура проводила расследование, МВД осуществляло оперативное сопровождение уголовного дела, но поскольку Кучеренков оставался в розыске, Смеляков продолжал работу по своему агентурному делу, разыскивая главаря банды. Квартира Кучеренкова по-прежнему находилась на прослушивании, телефон тоже. За всеми адресами, где Кучер мог объявиться – будь то его родители или семьи арестованных дружков, – велось наблюдение. Но Смеляков не надеялся, что опытный преступник сунется в какое-либо из этих мест. По-настоящему он надеялся только на один адрес – улица Новаторов, дом 3, где проживала Серафима Литвинова.

Савчук тоже склонялся к мысли, что Литвинова – единственная реальная зацепка, через которую можно выйти на Кучера.

– Ставь её телефон на прослушку, – распорядился Савчук.

– Это мы сделаем, Владимир Иванович. Только мне думается, что Кучер не станет ей звонить. Он же понимает, что мы обложили его со всех сторон. Раз мы устроили засаду в сберкассе, значит, мы за ним следили плотно и наверняка знали о его замысле. Он не мог не догадаться, что мы слушали разговоры в его квартире. Он этого не знает наверняка, но может догадываться. А если он допускает, что мы долго сидели у него на хвосте, то могли выявить и его связи. У Литвиновой он светился часто, стало быть, не рискнёт к ней пойти и не станет ей звонить.

– Рассуждаешь ты верно. Но не поставить телефон под технику мы не имеем права. Кроме того, необходимо взять под контроль её корреспонденцию. Бандиты хоть и много чего знают о наших методах работы, но им и в голову не придёт, что мы можем и почту их отслеживать. Думаю, что Кучер скорее всего свяжется со своей подругой с помощью какой-нибудь почтовой открытки. Не станет он звонить по телефону, тут я с тобой целиком согласен…

И вот неделю назад, после четырёх месяцев томительного ожидания, Литвинова получила короткое письмо: «Сима. Приезжай в Щербинку 20 сентября. Буду ждать в кафе „Солнышко“ в девять утра». Был ли это Кучеренков? Или связник?

Чтобы не обнаружить себя раньше времени, было решено установить наружное наблюдение возле кафе «Солнышко». Савчук усилил опергруппу Смелякова ещё тремя сотрудниками. Всё было готово. Нетерпение Смелякова достигло предела. «Завтра мы его накроем! Обязательно накроем! Не можем мы позволить ему снова уйти. Это было бы вне всякого разумения. Обязательно возьмём! Скрутим во что бы то ни стало. И с „Хищниками“ будет покончено!»

Уснуть Виктор не смог. Чтобы не мешать Вере и дочке, он всю ночь просидел на кухне с погасшей сигаретой в зубах. В голове плавали какие-то разрозненные воспоминания, иногда возникали картины детства. Почему-то перед глазами возникли родители. Он ясно увидел, как мама кормила его кашей с ложки – сцена из далёкого, почти нереального детства, источавшего запах яблок и скошенной травы. Он настолько провалился в ту сцену, что даже ощутил вкус каши во рту. Это была гречневая каша, сваренная на молоке и подслащённая. Так умела готовить только мама.

«Чего это я? Откуда вдруг отчётливое видение? Может, предчувствие чего-то плохого? Может, это знак? Нет, никаких предчувствий у меня нет. Только нервозность. А почему я думаю, что это не предчувствие? Никогда раньше я не видел ничего подобного… Детство вернулось ко мне. Почему? И такое яркое… Мама… Почему вдруг мама? Надо бы позвонить им… На всякий случай… Нет, нельзя. Ни в коем случае! Незачем зря тревожить стариков. Да и что я скажу им? Что приснилась мне мама? И что? Кашей кормила меня… Чего я прицепился к этому сну? Это ведь был просто сон…»

Виктор вытащил изо рта размякшую сигарету и смял её.

«И почему я решил, что это был не сон, а какое-то видение? Я просто уснул за столом и не заметил этого… Уснул… И увидел детство – самое беззаботное время моей жизни. Всё, из чего оно складывалось, это настоящие крупицы счастья. Разбитые колени, локти, ссоры с дружками, падение с обрыва на велосипеде – это счастье, потому что за этим не скрывалось никакой подоплёки, никаких тайн, никаких задних мыслей, никакой корысти. Всё было душевно чисто и понятно, даже если и накатывала порой обида на кого-то. Как всё было славно! И как всё потом стало совсем по-другому…»

Он поднялся, зажёг газовую конфорку и поставил чайник с водой. Внезапно на него накатило абсолютное спокойствие…

Из дома он вышел пораньше и прогулялся по Ленинскому проспекту до самого метро.

На работе его уже ждал Миша Самохин.

– Ты чего в такую рань, Миша?

– А вы?

– Не спалось.

– И мне не спалось, – признался Самохин.

– Побалуемся чаем?

– Я за ночь почти целый чайник выдул, – улыбнулся Миша. – В меня больше не влезет.

Виктор устроился за столом и посмотрел в окно.

– Все ещё спят, – проговорил он тихо, глядя на соседний дом.

– Суббота.

– Все ещё спят… Иногда мне становится так странно…

– Почему?

– Странно, когда вдруг понимаю, что никто нас не видит, не чувствует нашей работы… Все спят, у всех своя жизнь… А мы собираемся сейчас на задание, пытаемся решить важные проблемы, оградить людей от опасностей, о которых никто даже не подозревает… Вот это мне странно…

– Люди и не должны знать об этих опасностях.

– Ты думаешь?

– Каждый живёт своими заботами, выполняет свою работу. И никто из нас не знает секретов и тонкостей этой работы. Нам показывают кино – мы видим только конечный результат. Нас везут на метро – мы пользуемся только конечным результатом чьего-то очень напряжённого труда. Мы ловим преступников – и люди пользуются результатами нашей работы, даже не представляя, что эта работа была сделана. Если бы мы обо всём знали, то не могли бы, думаю, жить счастливо и спокойно.

– А ты счастлив, Миша?

– Да… Знаете, Виктор Андреевич, сегодня промаялся всю ночь, вспоминал всякую ерунду, глупости, которые мне вроде бы мешали жить, и понял, что я счастлив и что всё, что было (в том числе и всякие дурацкие неприятности), оно и составляет в конечном счёте счастье. Да, я счастлив. И сегодня я ушёл из дома с ощущением абсолютного счастья. Поглядел на Ольгу мою, на дочурок, поцеловал их и ушёл с лёгким сердцем…

В кабинете бесшумно появился Лукашин.

– Ты как призрак двигаешься. Ни звука не издаёшь. – Самохин протянул ему руку. – Привет. У тебя даже дверь не скрипит.

– Всегда мечтал быть Чингачгуком, – засмеялся Лукашин. – Вы когда пришли-то? Ночевали, что ли, здесь?

– Не спалось, а дома торчать уже не было сил, – признался Смеляков и встал.

Пройдясь по кабинету туда-сюда, он остановился и засмеялся:

– Между двух Михаилов стою.

– Это на счастье, – ответил Лукашин.

– Хорошо бы пораньше всё закончить сегодня. – Самохин потянулся. – Я уже давно девчонкам обещал выбраться в Парк культуры. На колесе обозрения хотят покататься.

– Если оперативно сработаем, то успеешь, – проговорил Виктор.

– Не пора ли нам выдвигаться? – Лукашин посмотрел на наручные часы.

– Погоди, сейчас Климов Володя подойдёт со своими ребятами. Савчук нам его опергруппу в качестве подкрепления выделил.

– Классно! Володька – мировой парень…

* * *

Погода была пасмурная. Густой туман лежал на полях и слизывал очертания деревьев.

– Ты только глянь! – произнёс Самохин, всматриваясь в наползавший туман.

Верхняя кромка лесного массива ещё различалась тёмной зелёнью с золотистыми проблесками, но книзу лес истаивал в белой пелене. Кое-где в поле из белёсой дымки поднимались неясные контуры пышных берёз и тополей, выступали полупрозрачные рисунки деревенских домов. Туман полз, словно живой молочный сгусток, растёкшийся по окрестностям, шевелящийся, ленивый; он медленно стекал на дно многочисленных оврагов, налипал на берегах речушек, клубился под мостами.

– Красотища! – то и дело восхищался Самохин.

– Удивительное спокойствие, – поддакивал Лукашин.

Машины наружного наблюдения мчались параллельно движению электрички. Автомобиль опергруппы Смелякова ехал «на хвосте», поддерживая с коллегами связь по рации.

Когда добрались до Щербинки, небо немного просветлело, тучи начали рассеиваться.

– Ну вот, – обрадовался Лукашин. – Теперь веселее будет. А то просто как в кино: декорация для создания соответствующей психологической атмосферы. Ещё бы гром с молниями…

Виктор кивнул. Из соседней машины вышел Климов и закурил. Смеляков подмигнул ему, не переставая вслушиваться в переговоры разведчиков по рации. Внезапно оживилась рация в автомашине.

– Пятьсот десятый, как обстановка? Пятьсот второй просит доложить ситуацию, – донёсся голос дежурного по МУРу.

– Пока расставились на месте. Ждём. Вряд ли удастся взять его тут. Кафе кишит людьми. Будем информировать по мере развития событий.

– Ладно, сейчас доложу…

Как только голос дежурного смолк, появился старший бригады наружного наблюдения и вполголоса сообщил:

– Приняли…

Кучеренкова было хорошо видно сквозь огромное окно, на стекле которого жёлтыми буквами тянулась изогнутая надпись «Солнышко». Он сидел за столиком прямо возле окна, просматривая всё помещение. Литвинову он приметил сразу, но не подал ей никакого знака. Войдя в кафе, она осмотрелась, поправляя густые тёмные волосы, остановила взгляд на Кучере и двинулась к нему, огибая столики на пути. Некоторое время она стояла перед Кучеренковым, невесело улыбаясь, затем скинула лёгкий голубой плащ, бросила его на спинку стула, села и одёрнула короткую юбку. На щиколотках и икрах Литвиновой различались мелкие тёмные пятнышки – при переходе улицы она забрызгала ноги.

– Я двадцатый. Груз находится в кафе…

Несколько минут спустя к столику Кучеренкова подошла официантка.

– Что будете заказывать?

– Два кофе с мороженым. Вина ведь вы не дадите?

– Вы же знаете, товарищи! – почти обиделась официантка. – Сейчас идёт борьба с пьянством. Нам категорически запрещено подавать спиртное.

– Ладно, несите кофе…

Официантка подходила к ним ещё дважды, что-то уточняя.

– Я пятнадцатый. Груз собирается покинуть кафе.

– Пятнадцатый, как он держится?

– Напряжённость чувствуется. Смотрит настороженно.

– Тринадцатый, принимайте их…

– Я тринадцатый, принимаю…

– Будьте осторожны…

Кучеренков и Литвинова шли довольно быстрым шагом. Женщина иногда останавливалась, что-то резко говорила Кучеру, он отмахивался, и они шагали дальше.

– Двадцать второй, я семнадцатый, принимайте груз возле булочной…

– Я двадцать второй, принимаю…

– Десятый, будьте готовы принять их в конце улицы…

– Вас слышу, мы уже на месте…

Смеляков напряжённо следил за продвижением Кучеренкова.

– Вот сволочь! Он будто специально ходит там, где побольше народу. Просто ныряет в толпу! Миша, ты видишь? – Виктор вытер вспотевшие ладони о брюки.

– Вижу, – сказал Самохин. – Надо было на выходе из кафе брать его.

– Там дети вокруг шныряли, – произнёс Климов. – Если бы он стрелять начал, то ужас что началось бы!

– Куда они идут?

– К нему на хату, наверное…

Когда Кучеренков замедлил шаги возле двери подъезда, одной рукой прижимая к себе Литвинову, в двух метрах от них остановилась двигавшаяся им навстречу плотно сбитая женщина с авоськой, в которой виднелся хлеб. Тяжело дыша, она расстегнула ворот и рукой отёрла шею.

– Это грузчица наша, – едва слышно проговорил начальник бригады, словно отвечая на застывший в глазах Смелякова вопрос.

Кучеренков потянул на себя дверь и вошёл в подъезд. Литвинова скользнула следом. Выждав секунд десять, в подъезд прошла и женщина с авоськой.

– Надо вызывать спецназ, – решил Смеляков. – В доме мы его сами не возьмём.

По радиостанции он связался с дежурным по МУРу.

– Кольчуга! Я пятьсот десятый! Передай пятьсот второму, что нужны тяжёлые!

– Вас понял, нужны вам тяжёлые, – отозвался дежурный.

– Двадцатый, я одиннадцатый, груз находится в квартире номер пятнадцать на третьем этаже…

– Понял тебя, одиннадцатый…

Виктор посмотрел на часы.

– Спецназ доберётся сюда минут через сорок. – Повернувшись к Самохину, он сказал: – Пойдём в подъезд. Мало ли что… Миша, позови Володю…

Вчетвером они неторопливо прошли в дом и осторожно поднялись к квартире пятнадцать.

Это был старый пятиэтажный дом, без лифта, с узкими лестничными клетками. В подъезде витал густой запах плесени и экскрементов, на грязных стенах всюду чернели пятна от затушенных сигарет, примитивные неприличные рисунки и криво выведенные матерные слова.

Климов и Самохин поднялись на пролёт выше и устроились на замусоренном подоконнике мутного окна.

Смеляков с Лукашиным заняли позицию пролётом ниже, чутко вслушиваясь во все звуки, разносившиеся по подъезду.

– Кто-то картошку жарит, – прошептал Лукашин, двигая ноздрями.

– Как ты сквозь здешнюю вонь картошку учуял? – так же шёпотом удивился Смеляков.

– У меня всегда было обострённое обоняние…

Наверху чиркнула спичка. Климов закурил. Самохин, осторожно ступая и стараясь не хрустеть попадавшими под ноги крошками грязи, спустился к квартире Кучеренкова и приложил ухо к двери. Затем перегнулся через поручни и посмотрел вниз, где ждали Смеляков и Лукашин.

– Вода в ванной шумит, – одними губами сообщил он.

– Вода?

– В ванной… – И так же осторожно Миша вернулся наверх.

– Мыться, что ли, собрались они? – спросил он приглушённо.

– Подмыться, – прошипел в ответ Климов и ощупал спрятанный под пиджаком пистолет.

– Резонно…

В эту минуту Сима Литвинова стояла в задумчивой позе, прислонившись к старому платяному шкафу спиной, и глядела на неприбранную кровать. Снятый плащ она держала в руке.

– Серёжа, – позвала она скрывшегося в ванной Кучеренкова.

– Чего? Сейчас я…

Он появился в комнате, оголённый до пояса. Вытирая вафельным полотенцем подмышки, он приблизился к женщине.

– Ты будешь мыться?

– Серёжа, ты непременно хочешь?

– Я соскучился, Сима, истосковался. – Он припал губами к её шее.

– Зачем нужна такая жизнь? Сколько ты будешь прятаться?

Он принялся торопливо расстёгивать её блузку, но никак не мог справиться с многочисленными крохотными пуговицами.

– Где ты такую дрянь отыскала? Что за шмотки?

– Самый писк, между прочим. – Её голос прозвучал тускло. – Ты в одежде никогда ничего не смыслил. Только на ценники смотрел.

– Сима, раздевайся! – Жадным поцелуем он заставил её замолчать.

– Хорошо, пусть по-твоему. – Она высвободилась. – Только быстро. Мне не хочется здесь оставаться. У меня сегодня не для нежностей настроение.

– Сима…

Она сбросила с себя всё и шагнула по направлению к ванной, но Кучеренков схватил её, крепко сдавив тонкое запястье.

– Не надо… Хочу, чтоб твой запах был…

– Глупый. – Серафима издала грудной смешок и прижалась к Кучеренкову.

Он грубовато обнял её и, подхватив одной рукой, бросил на кровать. Нетерпеливое возбуждение переполняло его. Тело дрожало, источая жар. Едва успев сбросить с себя джинсы, он навалился на женщину и быстрыми толчками вторгся в неё…

Потом они некоторое время лежали. Женщина едва касалась пальцами его живота. Кучеренков, расслабившийся и подобревший было сразу после совокупления, теперь опять понемногу мрачнел.

– Сима, я должен уехать, иначе меня скрутят.

– Тебе надо было сразу уехать. Не понимаю, чего ты ждал.

– Не знаю… Но без тебя не хочу…

– Серёжа, не смеши. У тебя девок полно всяких.

– Сима, ты же знаешь, что все они – дешёвки. Я только тебя хочу по-настоящему. Другие мне нужны на пять минут, а ты… На всю жизнь… Поедешь со мной?

– Куда?

– В Одессу. Там есть люди. Можно отлежаться. Спокойно. И на солнце…

Он порывисто поднялся и стал одеваться, путаясь в штанинах. Серафима тоже встала. Постояв чуть-чуть посреди комнаты, она погладила себя по бёдрам, скользнула руками по налитым грудям.

– Значит, только я нужна тебе… – Она запрокинула голову и собрала волосы на затылке.

– Нужна.

– Ой ли…

Она подобрала с пола одежду и стала приводить себя в порядок.

– У тебя тут и свет какой-то тусклый. Как в берлоге. Я даже лицо себе нормальное не сделаю при таком освещении.

– Тебе ничего не нужно делать с собой, Сима… – Ку-черенков мрачнел всё больше. – Так что? Поедешь со мной?

– Я должна подумать… – Она выпрямилась перед ним.

– Ты уже уходишь?

– Да. Ты всё сказал, Серёжа, объяснился. Теперь мне надо подумать.

Она подошла к двери и нащупала замок.

– Подожди, он заедает. – Кучеренков прижал женщину спиной к двери. – Сима…

– Что? – Она смотрела ему прямо в глаза.

– Мне без тебя тошно. Вся жизнь тебе принадлежит.

– Это ты врёшь, милый. Но я тебя тоже люблю. И ты знаешь это. Однако я не жена декабриста. Не требуй от меня многого. Я просто баба, которая хочет красивой жизни.

– Женой декабриста ты не станешь. Если меня возьмут… А меня не возьмут. Я не дамся живым.

– А жить в бегах? Это почти что в ссылке.

– Сима…

– Открывай. Я поеду… Обещаю подумать насчёт Одессы…

Кучеренков повернул замок, и металлический щелчок гулко отозвался в подъезде…

Климов первый среагировал на зазвучавшие возле двери голоса и приготовился действовать. Быстро перегнувшись через перила, он посмотрел вниз. Лукашин стоял один и напряжённо глядел на него. Несколько минут назад Смелякова по рации вызвали в машину.

– Что случилось? – недовольно спросил Виктор.

– Пятьсот второй просит срочно связаться…

– Савчук просит связаться, – сказал Виктор Лукашину. – Сейчас вернусь…

Лукашин знаками показал Климову, что Смеляков ушёл. Климов понимающе кивнул.

За громким двойным поворотом замка послышался металлический звук дверной ручки. Климов медленно шагнул вниз. За его спиной шёл Самохин. Лукашин бесшумно, как охотник, стал подниматься по лестнице.

Кучеренков появился в дверях, обнимая Литвинову. Женщина стояла к нему лицом, и он продолжал целовать её в губы. Но тень от окна заставила его насторожиться. Увидев посторонних, явно направлявшихся к двери, Кучерен-ков стиснул зубы и со всей силы отшвырнул Серафиму от себя, старясь бросить её на уже совсем приблизившегося Климова. Женщина от неожиданности даже не вскрикнула. Она вообще не успела понять, что произошло.

Кучеренков стремительно захлопнул дверь.

– Стой! Милиция! – пронзительно крикнул Самохин и выхватил пистолет.

Миша выпростанной рукой постарался не дать двери закрыться, и она защемила ему пальцы. Замок не защёлкнулся, зато в ответ на слова Самохина тут же раздалось два выстрела. Из двери вылетели две щепки, пули тупо чмокнулись в противоположную стену.

– Мать твою! – Климов отпихнул опрокинувшуюся на него перепуганную Серафиму и выдернул из-под пиджака пистолет. Литвинова, всё ещё не очень соображая, что произошло, приподнялась на коленях и прижала кулаки к груди. По растерянно-испуганному лицу пробежали тени десятка противоречивых чувств.

– Кучеренков, прекрати! – Самохин прижался к стене и потянул дверь. Она поддалась. – Бросай оружие!

– Он не сдастся! – завизжала Серафима и замотала головой. – Он сказал, что нипочём не сдастся!

– А куда ему деваться? Кучер, хватит! – Самохин пнул приоткрывшуюся дверь ногой и сделал два предупредительных выстрела вверх. С потолка посыпалась штукатурка.

– Всё, мужики! Всё, мать вашу в задницу! – долетел до сыщиков голос бандита. – Ваша взяла, суки легавые!

Самохин быстро проскользнул внутрь. За ним в квартиру метнулись Лукашин и Климов. Вбежав в неосвещённую комнату, Самохин успел подумать: «Вот тварь! Свет вырубил!» – и увидел мужской силуэт на фоне серого оконного проёма.

«Сейчас спрыгнет», – решил Михаил и крикнул:

– Стой, не двигайся! Стрелять буду!

– Всё, ребята! Всё! – сдавленно прорычал Кучеренков. – Ваша взяла!

За спиной Самохина послышалось громкое дыхание Лукашина.

– Осторожно, у него что-то в руке…

Кучеренков взмахнул рукой, и небольшой округлый предмет покатился по полу.

– Граната! – выдохнул Лукашин.

В то время как сыщики пытались ворваться в квартиру Кучеренкова, Смеляков разговаривал с Савчуком по стационарной автомобильной рации, сидя в машине, припаркованной неподалёку от дома.

– Спецназ через пять минут будет у вас, – говорил Савчук. – Они спрашивают, кто старший группы и где им выгружаться. Встреть и объясни обстановку…

– Хорошо…

Его ухо уловило громкие хлопки. Виктор замолчал, прислушиваясь, и перевёл взгляд на старшего бригады наружного наблюдения, находившегося возле него, спрашивая у него глазами: не почудилось ли, не померещились ли хлопки? Затем быстро посмотрел на подъезд, а после этого машинально взглянул на наручные часы. Секундная стрелка безумно мчалась вперёд. Виктор поёрзал на кресле, внезапно ощутив навалившуюся на него тяжесть и какое-то необъяснимое удушье.

– Пятьсот десятый, ты меня слышишь? – проговорила рация.

– Да…

В ту же минуту в окне третьего этажа полыхнуло жёлтое пламя, а секундой позже раздался взрыв. Брызнуло стекло…

– Поздно… – проговорил Виктор, ещё ничего не успев осознать.

– Пятьсот десятый, не понимаю тебя!

– Поздно! – Виктор почти крикнул в ответ и бросился из машины к подъезду.

Ему показалось, что он покрыл расстояние от машины до подъезда в доли секунды и с той же невероятной стремительностью взлетел на третий этаж. Куски стекла из вышибленного окна ещё продолжали сыпаться на растрескавшийся тротуар, а Виктор уже перепрыгивал через сжавшуюся в комок Литвинову возле квартиры Кучеренкова…

Разглядеть что-либо в дыму, заполнившем неосвещённую комнату, было невозможно. Покачиваясь и припадая на ногу пятился Лукашин.

– Миша! – воскликнул Смеляков.

Лукашин рухнул ему на руки и запрокинул голову. По его лицу густо текла кровь.

– Помоги ребятам… – прошептал он и слабо махнул рукой вперёд. – Ребятам…

Виктор положил его на пол и, растерянно обводя мутное пространство глазами, увидел неподвижное тело Самохина. Самохин лежал рядом, схватившись за живот обеими руками, и порывисто дышал. Кучеренкова не было видно – он вывалился в окно при взрыве.

– Володя! – Смеляков упал на колени возле Климова, острые куски стекла впились ему в ноги. – Володя!

Климов не отвечал, из разбитой головы пузырями шла кровь. Виктор бросился к Самохину. Бледный свет из окна блеснул на растекавшейся по полу крови…

– Ранен?

– Не-е-ет… – просипел Самохин. – У-у-би-ит…

* * *

Рано утром Смеляков поехал домой к Самохину, чтобы поговорить с женой, а теперь уже вдовой Миши Самохина.

«Как об этом говорить? – думал он. – Какими словами?.. Никогда не приходилось делать этого… Говорить о его героизме? О том, что он вёл себя мужественно до конца? Что находился в полном сознании, когда его положили на носилки и везли в больницу? О том, что умирал молча?.. Не знаю, как и о чём сказать. Не умею… Столько лет в уголовном розыске, а такое случается впервые…»

Он поднялся по лестнице, тяжело переставляя ноги. Хотелось оттянуть страшную минуту.

Он остановился перед дверью и долго стоял, не решаясь надавить на мягкую кнопочку звонка.

«Всё. Надо…»

Когда дверь открылась, он увидел большие женские глаза. Они были полны ожидания.

– Здравствуйте, Оля.

– Здравствуйте, Виктор! – За её спиной появились две девочки лет десяти. Они встали по обе стороны мамы и взяли её за руки. В коридоре стояли на полу два приготовленных к завтрашнему дню школьных портфеля.

Виктор вздохнул.

– Что-то случилось? – спросила твёрдым голосом Ольга после затянувшейся паузы. – Что-то с Мишей?

– Да.

– Что-то плохо?

– Да.

– Очень плохо?

Смеляков кивнул и посмотрел на девочек.

– Оля, давайте пройдёмся, – предложил он глухим голосом, – и поговорим…

Она повернулась к дочерям:

– Я немного прогуляюсь с папиным товарищем. Ладно? А потом будем пить чай…

Они вышли на улицу и долго молчали. Это молчание угнетало Виктора, но он никак не мог заставить себя говорить. Быть вестником смерти – тяжёлая миссия. Ольга то и дело поглядывала на Смелякова, но не решалась ничего спросить. Она уже понимала, с каким известием появился Виктор, однако спросить прямо не находила в себе сил.

Наконец Смеляков собрался с духом и рассказал о вчерашних событиях в Щербинке.

– К сожалению, я бессилен что-либо изменить. – Тяжесть на сердце Смелякова становилась всё ощутимее.

– Я была готова к этому, – ответила Ольга. – Я была готова к этому каждый день.

– К такому нельзя быть готовым, – подавленно возразил Виктор.

– Можно, Виктор… Мы все готовы к такому, просто надеемся, что именно нас оно минует… А вот не миновало…

Некоторое время они стояли на месте. Ветер тащил по влажному асфальту жёлтые листья.

– Скажите… – Ольга боязливо взяла Виктора за руку. – Скажите… Он быстро умер?

– Быстро…

– Быстро… И всё сразу изменилось… В одно мгновение…

– Простите меня, Оля…

Она погладила Виктора по плечу, и казалось, что хотела подбодрить Смелякова.

– Тут вашей вины нет… Тут работа… А теперь уж что… Теперь уж всё… А что остальные? Как они?

– Лукашин и Климов в больнице. Врачи прилагают все силы, но ничего не обещают…

Виктор набрал полную грудь воздуха и медленно, словно избавляясь от неимоверной тяжести, выдохнул.

– Вот так… – Он обречённо покачал головой.

– Что уж теперь? Теперь всё… – повторила Ольга, и губы её задрожали.

В эту самую минуту Михаил Лукашин умер на больничной койке от ран…

– Теперь уж всё… – будто прошептали гонимые ветерком опавшие листья.

* * *

Нескончаемый поток милиционеров тянулся в траурный зал, где стоял гроб с телом Михаила Самохина. Каждый милиционер нёс красную гвоздику. Виктор, стоя неподалёку от гроба и пытаясь задавить в себе подкатывавшие слёзы, смотрел на Ольгу и сидевших возле неё дочерей. Наташенька молча сидела, а Танечка прижималась к гробу и, с трудом дотягиваясь до лица Миши Самохина, бережно трогала его лоб и щёки. Она не понимала, почему папа не реагировал на неё, почему лежал в украшенном красными и чёрными лентами ящике, почему проходившие мимо милиционеры все до одного выглядели подавленными. Девочка нежно прикасалась к холодной голове отца, словно пытаясь осознать происходившее с помощью чувств, ибо разумом постигнуть случившееся она не могла…

Потом было кладбище и прощальные речи. Небо затянулось серой пеленой, накрапывал едва заметный мелкий дождик. Кое-где виднелись раскрытые чёрные зонты, но в основном никто не обращал внимания на погоду. Ольга стояла у изголовья, закутанная в тёмный платок, неподвижная, с провалившимися глазами, безучастная ко всему. Лишь изредка она прижимала к себе такую же молчаливую Наташеньку, по щекам которой прозрачными струйками бежали бесконечные слёзы. А Танечка снова и снова подходила к гробу и опять и опять ощупывала похолодевшей ручонкой голову папы. В её глазах стояло недоумение.

– Прощай, Миша, – прозвучали последние слова. – Ты будешь всегда рядом с нами…

И начали прощаться.

Мужчины целовали Самохина в лоб, а Танечка пристально смотрела на них, не желая отодвигать свою ручонку от папиного лица, и всё не понимала, что происходит.

Не понимала, что ей оставалось видеть это любимое лицо считанные минуты.

Ольга потянула дочь к себе…

И вдруг, когда над угнетающей тишиной кладбища послышался стук молотка, вколачивающего гвозди в крышку гроба, раздался пронзительный крик девочки:

– Не надо! Не надо! Папочка! Папочка!

Танечка вырвалась из державших её рук и бросилась к гробу.

– Не надо! Не надо!

Кто-то подхватил её, стараясь остановить, но она пробивалась туда, где тяжёлое дерево в алых и чёрных лентах навсегда скрыло её отца.

– Не надо!

Её схватили и подняли на руки, но она билась и извивалась, пытаясь высвободиться. И не было в мире ничего страшнее этого прощального крика беспомощного и смертельно раненного существа. Таню несли прочь, а она сотрясалась всем телом, выгибалась, жаждая вернуться туда, где только что видела папу. Казалось, что она была сильнее всех тех, кто удерживал её. Она рвалась, билась, тянулась, поднявшись над их скорбными и растерянными головами, как знамя необъятного горя, как символ отчаяния, как знак неугасимой боли…