Глава государства сдавал на глазах. Поговаривали, что Черненко без конца глотал таблетки, много времени проводил в комнате отдыха, где у него стоял дыхательный аппарат, и будто бы не раз жаловался, что нагрузка генерального секретаря не для него и что он с трудом справляется с работой. В сентябре его срочно отвезли в новый санаторий в Кисловодск. Позже по этому поводу мрачно шутили: «Вошёл туда своими ногами, а вынесли на носилках». Здоровье Черненко резко ухудшалось. После Кисловодска Константин Устинович ненадолго пришел в себя, но фактически с декабря 1984 года почти безвыездно находился в ЦКБ.[21]

Народ почти никак не реагировала на это. Народ жил своей жизнью, потеряв всякий интерес к Олимпу партийной власти. После смерти Андропова, который попытался взяться за наведение порядка с помощью «закручивания гаек» в дисциплине, чем успел изрядно напугать многих, аморфный Черненко напоминал Брежнева в последние годы его правления, когда пульс страны бился вяло и обречённо. Как и прежде, награждали победителей соцсоревнования, на улицах около полупустых магазинов стояли длинные очереди, на бесконечно долгих партсобраниях обсуждали вопросы борьбы за мир и за разоружение, в переполненных электричках в Москву мчались из окрестных областей граждане, чтобы купить продукты в столице, потому что в их родных посёлках и городах даже обыкновенная варёная колбаса превратилась в недосягаемую роскошь. Зато партийная элита по-прежнему жила особняком, в своём небольшом, но вполне налаженном коммунистическом обществе, ради которого милиция наглухо перекрывала движение на улицах, когда длинные чёрные ЗИЛы, называемые в народе «членово-зами», отвозили руководителей страны на их подмосковные дачи, где без устали трудились сотни слуг и на каждом шагу располагалась вымуштрованная охрана.

Черненко умер в марте 1985 года. В полдень 10 марта он потерял сознание, а вечером у него остановилось сердце. Смерть, которую все давно предвидели, страну не взволновала и не огорчила. Немощные старцы из Политбюро уходили один за другим, и люди устали от пышных похорон у Кремлёвской стены. За три года Советский Союз расстался с тремя генеральными секретарями.

Уже на следующий день утром заседало Политбюро. Слово взял Михаил Горбачёв и сказал об умершем Черненко: «Болезнь у него действительно была тяжелая. Мы сами это видели. Врачи, конечно, старались помочь больному, но терапевтические меры не привели к положительному результату. Очень тяжело сознавать, что среди нас нет Константина Устиновича». И тут же перешёл к главному вопросу: «О генеральном секретаре ЦК КПСС»…

Вскоре страна узнала, что Михаил Сергеевич Горбачёв стал новым генеральным секретарём ЦК КПСС.

* * *

– «В связи с тяжёлой утратой Центральный комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет министров СССР обращаются к коммунистам и советскому народу, – читал Максимов, развернув перед собой газету „Правда“, – с призывом ещё теснее сплотиться вокруг ленинского Центрального комитета партии и его Политбюро. В коммунистической партии Советского Союза трудящиеся нашей страны с полным основанием видят руководящую и направляющую силу советского общества»… И прочее, прочее… – Максимов отложил газету. – Теперь хоть молодой пришёл.

– Горбачёв-то? – спросил Смеляков со своего места.

– Таких молодых генсеков у нас ещё не было. Может, возьмётся за дело. Надоело это болото. Только хуже и хуже с каждым днём. Можно вообще ничего не делать, а нам будут во все уши трубить, что «завтра будет лучше, чем вчера».

– А-а-а… Да, молодой. Только мы ж всё равно не знаем, что и как. У них там, наверху, свои понятия о жизни и реформах. Начнут ещё энергичнее на партсобраниях руками размахивать. Они ведь ничего другого не умеют – только говорить.

– Не веришь? – Максимов подвинул к себе папку с документами.

– Во что? В перемены к лучшему? Пожалуй, уже нет, – ответил Виктор, поколебавшись. – По мне, пусть каждый для начала будет выполнять свою работу добросовестно и поменьше кричать об этом. И пусть перестанут пудрить нам мозги на политзанятиях. Вот тогда что-нибудь непременно сдвинется с места. И тогда я поверю в возможность перемен.

– Согласен, – кивнул Максимов. В эту минуту на столе Смелякова зазвонил телефон.

– Слушаю…

– Виктор? Здравствуй, это Таня Зуева… Смеляков сразу узнал голос начальника оперчасти ИТУ-163/2.

– Рад слышать тебя, – бодро отозвался он. – Как твои дела?

– Как всегда. Нового и интересного у нас тут мало. Я вот по какому вопросу. Кутузова вспомнила, что в одном из разговоров с Кучеренковым он упоминал о каком-то комиссионном магазине где-то на Ленинском проспекте. Сейчас ей кажется, что речь шла о намечавшейся краже.

– Когда это было?

– В восьмидесятом.

– Спасибо.

– Я хотела сразу сообщить тебе. Может, это что-то существенное.

– Спасибо, Танечка, огромное тебе спасибо…

– Чем-нибудь порадовали? – спросил Максимов, когда Виктор положил трубку.

– Надеюсь, что порадовали.

– И что же это за Танечка такая тебя радует интересными телефонными звонками? – спросил Веселов со своего места и подмигнул Максимову.

– Есть одна… Капитан Зуева.

– О! Прямо-таки капитан! – Веселов откинулся на стуле. – Хорошенькая?

– Голубоглазая.

– Блеск! Всегда мечтал познакомиться с голубоглазым капитаном. Или этот твой личный кадр, Витёк?

– Этот кадр занимает должность начальника оперча-сти ИТУ под Можайском. Далековато будет для свиданий.

– Далековато, – согласился Веселов. – Но на карандаш надо взять. Мало ли какие дела заведут туда…

Не откладывая вопрос о возможной краже в комиссионном магазине на Ленинском проспекте, Смеляков занялся розыском этого магазина. Уголовного дела он не обнаружил, но сама комиссионка отыскалась без труда.

– Была у нас кража. – Директор, дородная женщина с выбеленными волосами, смотрела на Смелякова с удивлением. – Очень крупная кража. В декабре 1980-го… А почему вы вдруг заинтересовались? Нас тут проверяли ой-ой-ой как! Почему-то решили, что мы всё инсценировали.

– Инсценировали? – в свою очередь удивился Смеляков.

– Ну, прямо этого никто не говорил, но вскоре начались проверки, ОБХСС просто замучил…

– Но уголовное дело было?

– Нет. Отказали. Мурыжили, мурыжили нас и в конце концов отказали. Ищем, говорили, ищем, но ничего нет…

– Так, так…

– А нам ведь пришлось выплачивать людям, сдавшим вещи на комиссию, деньги. Один клиент, представьте себе, целых два года потом заглядывал к нам, всё интересовался не нашлись ли его часы «Сейко». У него прямо-таки какой-то сдвиг на этих часах был. Так, говорит, досадно, что их украли. Переживал очень…

Этот разговор заставил Виктора призадуматься. Удивительным образом вторая кража, к которой была прича-стна группа Кучеренкова, всплывала из небытия. Этих преступлений будто и не существовало, хотя они были серьёзными, особенно из комиссионного магазина. Пропало множество часов, счётных машинок и разной мелочи вроде заграничных зажигалок…

«Часы, зажигалки… Неужели я выхожу на тот самый „Ронсон“ и те самые часы „Сейко“? Неужели я смогу нащупать то, что ускользнуло от меня пять лет назад?» – думал Виктор, направляясь в 114-е отделение милиции.

Конкин, заместитель начальника отделения по уголовному розыску, после того как ему стало понятно, о чём шла речь, посмотрел на Смелякова почти обиженно:

– Ты что же, Смеляков, с претензиями или по старой памяти, по-товарищески?

– Я не ругаться пришёл. Что было, то было.

– А что было? – продолжал недовольно бухтеть Конкин.

– Магазин взломали под самый Новый год, вам это всю статистику портило. Я всё это понимаю.

– Конечно, портило! Ещё как портило!

– Вот вы и придумали спихнуть всё это в ОБХСС, а через несколько месяцев совсем замяли дело… Только меня не эта сторона вопроса интересует. Мне нужны люди, совершившие кражу. У меня есть серьёзные основания подозревать кое-кого. Я понимаю, что прошло пять лет и материал об отказе в возбуждении уголовного дела уничтожен. Но мне нужно, чтобы вы по новой собрали все материалы по этому делу. Кто из оперов занимался комиссионкой?

Конкин почесал затылок.

– Агапов.

– Он здесь?

– Сейчас на выезде.

– Как появится, пусть первым делом займётся этой кражей. Изымите из бухгалтерии документы, повторно возьмите заявления, словом, поднимите мне все материалы. Ясно?

– Ясно. – Конкин угрюмо кивнул.

– И не тяните. Мне нужно, чтобы через неделю – это крайний срок! – уголовное дело по этой краже было возбуждено. Если будете тянуть резину, то я гарантирую вам крупные неприятности…

– Какие неприятности? Слушай, только не надо мне угрожать! Мы получили информацию от агента и на основании этой информации передали всё это дерьмо в ОБХСС. А потом уже и вынесли отказной. У меня всё чисто…

– Ладно, я не первый год в розыске, знаю все уловки. Я и сам много чего делал. К тебе лично у меня претензий нет. Но ты мне срочно восстанови весь материал, потому что есть люди, которых я смогу наконец прищучить. И не ерепенься. Я ни тебе, ни твоим операм не желаю неприятностей. Понимаешь? Просто мне нужно всё сделать как можно быстрее.

Конкин вздохнул.

– Понимаю…

Виктор был удовлетворён, хотя понимал, что к настоящему моменту многое кануло в Лету, украденные вещи давно нашли новых хозяев.

* * *

В апреле Максимов перешёл в МВД СССР, а через месяц «перетащил» к себе и Веселова. Смеляков стал старшим оперуполномоченным и возглавил оперативную группу, в которую, помимо него, вошли два новых пришедших в отдел сыщика: Михаил Самохин и Михаил Лу-кашин. Самохин до недавних пор занимал должность начальника отделения милиции, а Лукашин попал в МУР после Высшей школы милиции и уже успел поработать некоторое время: из числа выпускников Высшей школы милиции были отобраны лучшие, чтобы заполнить новые штатные единицы, образованные в управлении после реформы.

– А я уж начал беспокоиться, как мне одному управляться, – улыбнулся Смеляков, знакомясь со своими подчинёнными. – Вы как раз вовремя, ребята. Дело нам с вами дают пренеприятнейшее.

– Да в розыске, мне кажется, и не бывает приятных дел, – сказал Самохин.

– Это верно, но тут вдвойне неприятное, потому что вчера ночью в 9-м отделении милиции произошла кража. Зарплату из сейфа унесли. Пять тысяч рублей.

– Ни фига себе! – воскликнул Самохин.

– Бухгалтер Семёнова выдала половину зарплаты, а, поскольку половины народу на месте не было, оставшиеся деньги убрала в сейф. Опечатала его, как положено, но утром денег там не оказалось. Бухгалтера, конечно, уже задержали на трое суток… Так что дело деликатное. Либо бухгалтер взяла деньги, либо кто-то из тех, кто был в отделении в ту ночь… Ты, Миша, отправляйся в ИВС, поработай с гражданкой Семёновой, – сказал Виктор, посмотрев на Самохина, – а ты, – повернулся он к Лукашину, – поезжай в 9-е отделение, это Кунцевское РУВД, и составь мне график: кто где был и что делал там минувшей ночью. Распиши всё поминутно! Понял?

Лукашин кивнул.

Через два часа в кабинет вернулся Самохин и решительно подвинул стул к столу Смелякова.

– Виктор Андреевич, это не она!

– Ты про бухгалтера?

– Да, про Семёнову. Не могла она, нутром чувствую, что не могла. Да с ней и разговаривать невозможно, она в полуобморочном состоянии всё время.

– Мне тоже думается, что она ни при чём, но…

– Муж у неё – командир кремлёвского полка. Солидная семья, уважаемая. Какого рожна ей красть из собственного сейфа, понимая, что в первую очередь подозрение падёт на неё?

– Миша, я всё понимаю, но не имеем мы права отпустить её сейчас. Надо разбираться. Возвращайся к ней и попытайся выяснить, может, она что-нибудь необычное вспомнит. У женщин, знаешь, глаз особый. На рабочем месте – как на трюмо с духами и прочей косметикой. Там кто-нибудь что-нибудь сдвинет, они сразу примечают…

– Жаль мне её.

– Такая у тебя работа, Миша. Ты с Семёновой помягче поговори, растолкуй ей всё…

– Ладно…

Вечером появился Лукашин.

– Есть новости? – спросил Виктор.

– Есть! – На лице Михаила сияла победная улыбка.

– Выкладывай, чему радуешься…

Оказалось, что в ту злосчастную ночь в 9-м отделении находилось помимо дежурного три человека выездного экипажа, которые постоянно видели друг друга, и ещё один, кинолог, спал на втором этаже. Его звали Константин Шорохов.

– Дежурный сказал мне, что когда поступил вызов, – возбуждённо докладывал Лукашин, – то он попытался дозвониться в комнату, где ночевал Шорохов, по прямому телефону. Звонил он минут пять, а тот всё не брал трубку.

– Так, так…

– Тогда дежурный решил подняться к нему. Шорохов ждал его в двери того кабинета, где он спал. На вопрос, почему не подошёл к телефону, Шорохов ответил, что не слышал. Но мне это объяснение кажется неправдоподобным. Не услышал звонка, который в самое ухо ему орал! А потом вдруг проснулся! Что-то тут не так.

– Молодец, Миша, – похвалил Смеляков. – Сразу нашёл, за что зацепиться. А где сейчас этот кинолог? С ним удалось поговорить?

– Нет.

– Почему? Он на выезде?

– Его просто нет.

– То есть как нет?

– Вот так и нет! – Лукашин развёл руками. – В общежитии сказали, что Шорохов собрал рюкзак и куда-то уехал. Вообще-то сегодня у него выходной.

– Подождём до завтра, когда появится.

– Виктор Андреевич, я вызвал в отделение эксперта, чтобы он осмотрел помещение, где спал Шорохов…

– Правильно. Что-нибудь нашли?

– На столе обнаружена пыль. Эксперт предполагает, что это мелкие крошки металла. Он взял образец для исследования.

– Металлическая, говоришь?.. Он мог пилить ключ, подтачивать болванку под нужный размер. Посмотрим, что покажет результат анализа. Если в замке обнаружатся следы металла, идентичного этой металлической пыли, то это означает одно – Шорохов подбирал ключ… Впрочем, это пока только догадки. Предъявить ему мы ничего не можем. Да и задержать мы его пока не вправе…

Время шло. Сыщики терпеливо ждали результатов анализа, занимаясь параллельными делами.

– Что там с этой проклятой кражей? – торопил Плешков.

– Работаем, Алексей Александрович, – успокаивал начальника Смеляков. – Есть версия.

– Одна?

– Зато очень вероятная…

– Ты, Виктор, давай не тяни. История, сам понимаешь, неприятная. Семёнову, бухгалтершу эту, продержали три дня… А меня за это время чекисты звонками замучить успели. Муж её всех на уши поставил. Невинного, говорит, человека в камеру запихнули…

– Алексей Александрович, мы в рамках закона действовали. 122-я статья…

– Да знаю я! Ладно, иди работай…

Константин Шорохов объявился на пятый день после кражи. Перед руководством своим повинился, объяснил, что уехал к невесте в Обнинск на выходной день, а там загулял, выпил лишнего, затем ещё…

«Надо его хорошенько прощупать, – размышлял Смеляков. – В Обнинск-то он и впрямь мог к невесте ездить, и напиться мог – дело нехитрое. Любой мужик всё это разыграет перед бабой… Но улик-то никаких против него нет. Что делать?»

– Надо его в кутузку, – решительно сказал Самохин.

– На каком основании? – резонно возразил Лукашин.

– За дисциплинарный проступок, – решил Смеляков. – Иного повода нет. Он же самовольно уехал, службу прогулял. А там подсадим к нему кого-нибудь из наших, чтобы раскрутить его… Я пойду к Плешкову, а он пусть идёт с рапортом к замначальника главка, к Бугаеву. Надо получить санкцию на дисциплинарный арест…

Бугаев внимательно прочитал рапорт и долго думал, молча глядя на Плешкова.

– Арестовать на пять суток? – произнёс он наконец.

– Так точно.

– Для проведения его внутрикамерной разработки?

– Да. – И Плешков тут же уточнил, хотя это уже было указано в рапорте: – У нас есть серьёзные основания подозревать его в краже денег из сейфа.

– А почему вы, подполковник, думаете, что Шорохов расколется? С какой такой радости он признается в совершении кражи?

– Может и не признаться, – согласился Плешков. – Но иного способа я сейчас не вижу. Прямых улик против него нет. Даже если металлическая пыль в замке окажется идентична той, которая изъята со стола в кабинете, где он спал. Кабинет-то принадлежит оперсоставу… Мало ли кто из них пилил. Нет объекта вменения… Попытаемся разыграть партию психологически и выведать, куда он спрятал деньги. Будут деньги, будет и улика.

Бугаев опять замолчал, перекатывая по столу карандаш.

– Что ж, попытайтесь, – проговорил он через некоторое время. – Раскрыть это преступление – дело чести для нас. А то дожили – свои же воруют у своих, да так нагло!.. Действуйте.

К арестованному Шорохову на второй день поместили Мишу Самохина. Опытный сыщик легко разговорил кинолога, пожаловался на судьбу-злодейку, порассказал о своих любовных похождениях, но дал понять, что о самом важном говорить не хочет.

– Да чего ты мнёшься? – ворчал Шорохов. За сутки, проведённые в камере, он изрядно истомился в одиночестве и жаждал общения. Он готов был говорить сам безумолку и слушать о чём угодно. – Чего у тебя стряслось-то? Как тебя угораздило сюда попасть?

– Да не хочу я об этом…

– Брось, Мишаня. Я не пойму тебя, что ли? Сам же тут парюсь!

– Разве ты паришься, старик? Тебя пожурят и оставят в покое. Ну, в крайнем случае, выговор влепят за прогул.

А у меня совсем другое. Если бы я рассказал тебе, ты бы понял, как я вляпался.

– Да как же я пойму, если ты не делишься со мной?! – почти возмущённо воскликнул кинолог.

Самохин отворачивался, шарил по карманам и шёпотом ругался на отсутствие курева.

– Да чего ты так дёргаешься? – не понимал Шорохов. – На сколько тебя сюда засунули?

– Не знаю я! – в отчаянии воскликнул Миша.

– Как можно не знать этого?

– Вот так! Я же пистолет упёр!

– Как упёр? Откуда?

– У приятеля… Ну получилось так, чёрт попутал…

– Что получилось-то? – недоумевал Шорохов.

– Костя, понимаешь, возвращаюсь я с дежурства, захожу в комнату, а там на кровати портупея лежит, ну, как полагается, кобура с «макаровым»… Мы же вдвоём с Васькой Зотовым живём. Это его пистолет был. Васька-то душ пошёл принять, а шмотки так и бросил на кровать… Ну вот…

– Что?

– Взял я пистолет тот, вот что! Понимаешь, вдруг решил, что нельзя упускать такой случай. Его и спихнуть можно кому-нибудь, и вообще… Словом, схватил его и прочь из комнаты. Васёк-то вышел из душа, а ствола нет! И всё бы мне ничего, но следы остались от башмаков моих мокрых. Наследил я, мать их! Ну и взяли меня за одно место… Вот такая хреновая история вышла. И сколько мне париться, я даже предположить не могу.

– Да, поганенькая история, – тихо согласился Шорохов.

– Я, конечно, сразу повинился, стал лепить горбатого, что пошутил и что-то про то, что проверить хотел, как быстро можно такое дело раскрутить… Глупо! Всё страшно глупо! Понимаю… Но всё уже сделано… Кончено… И стыдно! Просто места себе не нахожу из-за этого стыда! Было б военное время, на фронт бы попросился, чтобы кровью позор смыть. Но сейчас-то что делать?

– Да, вляпались мы с тобой, – вздохнул Шорохов.

– Тебе-то что! Разве ты вляпался!

– Это ты просто не знаешь, что у меня в действительности, – брякнул в сердцах кинолог. – Даже думать страшно…

– Ты о чём?

– Да так… – Шорохов хлопнул раскрытой ладонью себя по груди. – Вот тут всё горит от страха…

– Не понимаю, – почти равнодушно сказал Самохин и лёг на койку лицом к стене.

– Ты чего отвернулся? Разговаривать неохота?

– А что разговаривать-то?!

– Нет, ты погоди, Мишаня. – Шорохов сел рядом. – Ты пойми, что ведь у меня тоже беда… Мне тоже плохо…

Самохин упорно молчал и только громко вздыхал время от времени.

– Видишь ли, старик, – продолжал Шорохов, – меня ведь тоже стыд гложет. Страх и стыд, не знаю, чего во мне больше… Я же преступление совершил, может, поужаснее твоего…

Самохин медленно повернулся к нему и долго молча смотрел в глаза сокамерника.

– Против своих пошёл, – едва слышно сказал Шорохов.

– Чего? Ты о чём говоришь-то? Как это против своих? Тебя иностранцы, что ли, прихватили? Завербовали?

– Нет, – испуганно отмахнулся Шорохов. – Нет, я не предатель родины… – И тут же скис. – Но я не лучше…

– Да чего ты натворил-то? Теперь уж говори, а то душу растеребил.

– Деньги я украл.

– У кого?

– У своих… Зарплату взял. Пять тысяч рублей.

– Ни хрена себе! Это у кого ж такая зарплата?

– Ты не понял. Я сейф вскрыл…

Шорохов долго молчал, глядя в пол. Самохин не торопил, ждал.

– Я сейф вскрыл, где зарплата лежала для наших ребят. Я в 9-м отделении работаю… Знаешь, однажды подумал, что можно легко умыкнуть оттуда, если на ночь там остаться. Никто ж не увидит…

– Как умыкнуть? Ты же не медвежатник. Надо и ключ подобрать… да и опечатано ж всё!

– Фигня. Ключ я от другого сейфа взял, там все замки похожи. Чуток подшлифовал напильничком… А печать ведь из пластилина. Бритвой срезал её аккуратненько, затем обратно прилепил. Пришла кассирша, дёрнула ниточку, попортила печать, и всё… Только плохо мне теперь. И страшно, что придут ко мне… Придут за мной… И тебе говорю об этом только потому, что поделиться надо с кем-то, кто поймёт. А у тебя ситуация тяжёлая, ты поймёшь…

– Да уж… А деньги куда подевал? Это же сумма огромная! – сочувственно проговорил Самохин.

– Деньги я в Обнинск отвёз. У меня там невеста. Только она ничего не подозревает. Я у неё в вытяжной трубе спрятал… И теперь боюсь, как бы кто туда не влез… Ох, хрен чёртов! И тут боюсь, и там боюсь… И стыдно перед всеми. Перед Светкой тоже…

– Это невеста?

– Она самая… Она ж говорила всегда, что за честность меня полюбила… А я такое натворил!

– Да уж… – грустно повторил Самохин, а мысли его уже устремились в завтрашний день. «Теперь прогуляемся с Шороховым в Обнинск и при понятых изымем… А Шоро-хова мне жаль. Терзается парень. Только уж вор – он и есть вор, пусть и слабохарактерный. Вот она – страсть к наживе, стремление жить богаче других… На что только людей не толкает эта страсть! Через себя готовы переступить…»